Олег, навещая их, вёл себя схожим образом. Он с восторгом брал Кристину на руки, осторожно покачивал, шептал: «Ты – наше солнышко», – а к Анне подходил лишь из вежливости, мельком поглядывая на неё и тут же переводя взгляд на старшую сестру. Однажды, когда Анна заплакала, он неловко пробормотал:
– Может, она просто… не такая, как все?
Катя промолчала, но в её глазах читалось согласие. В их головах всё чаще возникала одна и та же мысль: а стоит ли забирать обеих? Анна казалась им чужой – не просто внешне, но и на каком‑то глубинном, необъяснимом уровне. Они представляли, как будут растить Кристину, как она будет расти, учиться, радоваться жизни, – а Анна… Она будто существовала в параллельной реальности, отделённая от них невидимой стеной. Но их планы резко оборвала мать Кати – Вера Ивановна. Приехав в роддом с пакетами пелёнок и распашонок, она сразу направилась к Анне. Не обращая внимания на неловкие попытки Кати отвлечь её, Вера взяла малышку на руки и тихо сказала:
– Ну и что с того, что глаза необычные? Она же ваша дочь. Ваша кровь.
Её голос звучал твёрдо, без намёка на сомнение.
– Мама, ты не понимаешь… – начала Катя, но Вера перебила:
– Это вы не понимаете. Она такая же ваша, как Кристина. И если вы её оставите, это будет не просто ошибкой. Это будет предательством.
Её слова повисли в воздухе. Олег опустил глаза, Катя закусила губу. Никто не решился возразить. Вера Ивановна не просто убедила их – она заставила их принять Анну как часть семьи.
Так они вернулись домой – втроём. Кристину уложили в резную колыбель, купленную ещё до родов, Анну – в простую кроватку, которую Вера привезла из своего дома. И всё же… всё осталось по‑прежнему. Катя и Олег по‑прежнему проводили часы с Кристиной: купали её, наряжали в кружевные платьица, фотографировали каждый её вздох. Анна же часто оставалась одна. Её забывали покормить, меняли подгузники с опозданием, а когда она плакала, Катя раздражённо вздыхала:
– Опять она…
Однажды, заходя в детскую и видя, как Анна тихо лежит, уставившись в потолок своими светящимися глазами, Катя прошептала:
– Почему она такая… другая?
Но Вера Ивановна, словно чувствуя их нерешительность, появлялась вовремя. Она брала Анну на руки, прижимая к груди, и та сразу успокаивалась. У Веры, несмотря на возраст, было молоко – редкий феномен, который врачи называли «поздней лактацией». Она кормила Анну грудью, шептала ей что‑то на ухо, и малышка, прижавшись к ней, засыпала с умиротворённым выражением лица.
Кристина росла улыбчивой, общительной, её смех наполнял дом теплом. Анна же оставалась тихой, наблюдательной. Она редко плакала, но когда смотрела на родителей, в её жёлтых глазах читалось что‑то невысказанное – будто она знала о них больше, чем они сами о себе. Для Кати и Олега Кристина была эталоном счастья, воплощением их мечты. Анна же… Анна была тенью. Ребёнком, которого они взяли лишь из чувства долга. Ребёнком, который, несмотря ни на что, продолжал жить – тихо, незаметно, но упорно.
Вера Ивановна не могла спокойно смотреть на то, как Катя и Олег обходятся с Анной. Каждый визит в их дом превращался для неё в испытание: она то и дело натыкалась на забытую в кроватке малышку, на недокормленную, в несвежих пелёнках. В очередной раз застав дочь и зятя за тем, как они с умилением разглядывают игрушки для Кристины, совершенно не обращая внимания на Анну, Вера не сдержалась.
– Да как же вы можете?! – её голос дрожал от негодования. – Она же живая душа! Ваша дочь! Почему Кристина у вас в кружевах, а Анна лежит как брошенная?
Катя, не поднимая глаз, пробормотала:
– Мама, ты опять… Мы просто… мы стараемся.
– Стараетесь?! – Вера Ивановна резко поставила на стол бутылочку, которую только что приготовила для Анны. – Это не старания, это равнодушие! Вы будто и не видите её!
Олег, до этого молча разглядывавший новую погремушку для Кристины, резко выпрямился:
– Может, потому что мы и не хотели её брать?! – его голос сорвался на крик. – Мы забрали её только из‑за тебя! Если бы не ты, мы бы…
– Что?! – Вера побледнела. – Вы бы оставили её в роддоме? Или что?