Когда близняшкам исполнилось четыре года, наступил день их рождения. Для Кристины это был настоящий праздник: украшенная комната, гора подарков, гости, воздушные шары, торт со свечами. Девочка сияла, принимая комплименты, кружилась в новом платье, смеялась, когда её фотографировали. А Анну в этот день заперли на чердаке. Родители объяснили это «заботой»: «Там тихо, ей не будут мешать шум и суета». Но правда была проще и страшнее: они не хотели, чтобы Анна портила праздник. Её не нарядили, ей не подарили ни одной игрушки, её даже не позвали за праздничный стол. Она сидела в полумраке, прижав к груди потрёпанную куклу, которую когда‑то принесла няня, и прислушивалась к далёкому веселью внизу.
Время от времени Анна подходила к двери, прижималась ухом к щели и пыталась уловить голоса. Она не понимала, почему сегодня всё по‑другому. Почему сестра получает подарки, а она – нет? Почему все смеются, а ей нельзя быть с ними? Она не плакала – просто стояла, прижавшись лбом к дереву, и шептала:
– Мама… папа… я тоже здесь…
Она так хотела, чтобы родители заметили её. Хотела, чтобы они посмотрели на неё так же, как на Кристину: с улыбкой, с нежностью, с гордостью. Она пыталась привлекать внимание – сначала робко: рисовала картинки и оставляла их на столе, пела песенки, когда они проходили мимо, даже научилась складывать кубики в подобие домика, надеясь, что они похвалят её. Но каждый раз её усилия оставались незамеченными.
Иногда, когда Катя или Олег всё же заходили на чердак, чтобы проверить, «всё ли в порядке», Анна бросалась к ним с улыбкой:
– Папа, смотри, я нарисовала солнышко!
Но Олег лишь хмурился:
– Убери это. И не шуми.
Или:
– Мама, я выучила новое слово!
Катя, не глядя на неё, бросала:
– Молодец. Только не мешай.
Для них Анна была не дочерью, а чем‑то средним между неудобной обязанностью и неодушевлённым предметом. Они не били её, не кричали – они просто… игнорировали. Их любовь, их тепло, их внимание существовали только для Кристины. А Анна? Она была тенью. Призраком. Ребёнком, которого они терпели лишь потому, что так было выгоднее. И всё же, несмотря ни на что, Анна не теряла надежды. Где‑то в глубине её души жила вера: однажды они посмотрят на неё и увидят. Увидят, что она тоже их дочь. Что она тоже заслуживает любви.
Накануне Рождества в доме царила суета. Катя и Олег украшали гостиную: развешивали гирлянды, ставили ёлку, раскладывали подарки для Кристины. В воздухе пахло мандаринами и имбирным печеньем. Кристина, сияя от восторга, помогала маме вешать игрушки, а Анна, как обычно, оставалась в стороне – её «место» по‑прежнему было на чердаке, куда родители время от времени поднимались лишь для того, чтобы проверить, жива ли она, и оставить еду.
В тот день Анна долго сидела у окна на чердаке, глядя, как за стеклом кружатся снежинки. Она слышала доносящиеся снизу голоса, смех сестры, звон посуды – и в её детской душе снова разгорелось отчаянное желание быть там, среди них, разделить этот волшебный праздник. Но как? Как заставить маму и папу посмотреть на неё так же, как на Кристину? И тогда в её голове родился странный, пугающий план. Она вспомнила, как однажды видела, как отец резко одёрнул соседского мальчишку, который пнул кошку. «Так делать нельзя!» – кричал он тогда, и в его голосе звучала такая сила, такое внимание… Анна подумала: если она сделает что‑то очень неправильное, родители обязательно обратят на неё внимание. Они скажут: «Анна, так нельзя!», – но скажут это с заботой, с тревогой, с желанием её исправить. Она представляла, как они обнимут её, объяснят, что она поступила плохо, но всё ещё любима.
Тихо спустившись по лестнице, она прокралась во двор. Там, у крыльца, грелась на солнышке кошка Мурка, а рядом резвился пёс Барни. Анна долго смотрела на них, прежде чем решиться. Её руки дрожали, но она заставила себя действовать. Сначала – кошка. Быстрым, неловким движением она схватила её за шею. Мурка зашипела, забилась, но Анна держала крепко. Когда всё было кончено, она опустила безжизненное тело на снег и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Затем – Барни. С ним было сложнее: он сопротивлялся, скулил, но Анна, закусив губу, сделала то, что задумала. Закончив, она вернулась в дом, оставив следы крови на полу. Она стояла в прихожей, дрожа, но в её глазах светилась странная надежда. Сейчас они придут. Сейчас они увидят. Сейчас они скажут: «Анна, что ты наделала? Так нельзя!» – и обнимут меня.