– А ты не просто наследник рода, – ответила Василиса, поднимая клинок так, чтобы его свет освещал путь. – Ты тот, кто слышит землю и не боится идти против тьмы.
Они переглянулись, и в этом молчании было больше понимания, чем в долгих речах. Их связь становилась крепче с каждым мгновением, превращаясь из простого доверия в нечто большее – в силу, способную противостоять древнему злу.
Туман за их спинами сгустился, отрезая путь назад.
Дверь открылась без скрипа – плавно, будто давно ждала их. Тихомир замер на пороге, вглядываясь в темноту. Воздух внутри был неподвижным, густым, словно пропитанным тишиной. Он пах пылью, старым деревом и чем‑то ещё – едва уловимым, металлическим, как запах крови.
– Не торопись, – прошептала Василиса, поднимая клинок. Голубое свечение коснулось дверного проёма, и на миг показалось, что по раме пробежали руны – тусклые, будто выжженные.
Они переступили порог.
Помещение было больше, чем казалось снаружи. Стены, обшитые потемневшими досками, уходили вверх, теряясь в полумраке. В центре стоял массивный стол, покрытый слоем пыли; на нём – одинокая свеча в кованом подсвечнике. Ни окон, ни других дверей видно не было.
– Здесь… неправильно, – Тихомир обернулся, пытаясь отыскать взглядом то место, откуда они вошли. Но позади была лишь глухая стена с трещинами, похожими на вены.
Василиса коснулась клинка:
– Дом меняет форму. Он не хочет, чтобы мы ушли.
Свечение клинка дрогнуло. В том месте, где только что была стена, теперь виднелся узкий коридор с низкими сводами.
Они двинулись вперёд. Пол под ногами слегка пружинил, будто был не из дерева, а из чего‑то живого. Стены по обе стороны покрывали старые фрески – полустёртые изображения людей в длинных одеждах, их лица искажены, рты раскрыты в безмолвном крике.
– Смотри, – Василиса указала на одну из фигур. – Это… моя мать.
На фреске женщина в льняном платье протягивала руку к колодцу. Её глаза были пустыми, а на губах – капля крови.
Тихомир сжал котелок:
– Это не она. Дом показывает нам то, что мы боимся увидеть.
Фреска шевельнулась. Пальцы женщины на изображении медленно согнулись, будто цепляясь за край колодца.
Коридор вывел их в круглую комнату. По периметру стояли высокие зеркала в резных рамах. В каждом отражении – иной мир:
в одном Василиса видит себя, стоящей у могилы матери, снег падает на её волосы;
в другом Тихомир смотрит на отца, лежащего в окопе под Кёнигсбергом;
в третьем – они оба, но старше, с пустыми глазами, идут к колодцу, неся клинок.
– Не смотри, – Тихомир закрыл глаза ладонью. – Это не правда.
Но отражение в одном из зеркал не исчезло. Оно начало двигаться: фигура в зеркале шагнула вперёд, протянув руку к Василисе.
Клинок вспыхнул ярче. Зеркало треснуло, и из трещины вырвался ледяной ветер.
Когда ветер стих, они оказались в другой комнате – светлой, с окном, за которым сияло солнце. На столе – чашка горячего чая, на спинке стула – сухое полотенце. Всё выглядело так, будто кто‑то только что вышел.
– Это… наш хутор, – прошептал Тихомир, узнавая узор на занавесках. – Дом бабушки.
Он подошёл к окну, но вместо двора увидел лишь серый туман.
– Время здесь течёт иначе, – сказала Василиса, касаясь чашки. Та была тёплой. – Мы можем остаться. На минуту. На час. На век.
В углу тикали часы, но их стрелки двигались назад.