Голос, который никто не планировал отправлять, уже восемьдесят шесть лет кричал в темноту.
Он положил карандаш на стол. Взял кружку. Кофе был холодный.
Дальше он не думал. Дальше – только смотрел на лист бумаги, на две строчки, на февраль 1962-го.
И открыл в соседнем окне базу ядерных испытаний – всю, с 1945-го по 2025-й.
Две тысячи сто сорок семь взрывов.
База данных CTBTO загружалась медленно.
Это был старый архив – публичная часть, открытая исследователям с 2019 года после долгих переговоров между государствами. Заславский никогда раньше не скачивал его целиком. Сейчас прогресс-бар полз через восемнадцать гигабайт данных – координаты, мощности, даты, страны – и он смотрел на него, держа пустую кружку обеими руками, как будто там ещё был кофе.
Кофемашина в углу производила только бурую горечь. Он сходил, налил, вернулся. Сел.
Загрузка завершилась в 5:23.
Две тысячи сто сорок семь испытаний. С 16 июля 1945 года – Тринити, Аламогордо – по 3 сентября 2017-го, последнее зафиксированное испытание КНДР. Каждая строчка: дата, время, координаты, оценочная мощность в килотоннах. Некоторые записи неполные – засекреченные советские испытания пятидесятых, чьи мощности до сих пор под вопросом. Некоторые – спорные, вписанные в базу с пометкой «вероятно». Но большинство – задокументированы точно, до минуты, до километра полигона.
Два с лишним часа назад Заславский смотрел на шесть кластеров своего временного ряда и чертил на бумаге экстраполированные даты назад – в прошлое, за предел своих данных. Теперь у него есть инструмент, которым можно проверить, что там было.
Он написал скрипт.
Это заняло сорок минут. Скрипт должен был делать одно: взять каждую строчку из базы CTBTO, взять мощность взрыва и дату, и нанести это на временну́ю шкалу – суммируя мощность по месяцам. Не отдельные взрывы, а суммарная ядерная активность человечества в единицу времени. Своего рода «ядерный голос» – насколько громко кричала Земля в каждый конкретный месяц.
Потом скрипт должен был взять этот ядерный голос и наложить его на его собственный временной ряд – все данные о позитронном потоке. Со сдвигом. Он будет перебирать сдвиги от нуля до двух лет и смотреть, при каком сдвиге корреляция максимальна.
Он запустил скрипт и встал.
Надо было выйти. Хотя бы на пять минут. Он провёл в этом кресле больше семи часов, и спина давала об этом знать – не болью, а каким-то фоновым протестом, тупым и непрерывным. Он взял стаканчик с кофе и вышел в коридор.
Коридор был пуст. Флуоресцентные лампы мигали в режиме экономии – половина выключена, достаточно, чтобы не споткнуться. Заславский дошёл до окна в конце коридора и посмотрел наружу.
Женева в шесть утра в субботу.
Он смотрел на пустые мокрые улицы, на фонарь, который ещё горел, на первый трамвай, который скользил вдали – жёлтый, почти пустой, привычный. Где-то за этими домами – Женевское озеро. За озером – Альпы, но сейчас их не было видно, только низкие облака и рассветная серость.
Он подумал о Викторе.
Сын жил в Амстердаме. Работал – физика-теория, квантовые поля, что-то далёкое от детекторов и временных рядов. Они разговаривали раз в месяц, иногда реже. Со смерти Маши – восемь лет назад – разговоры стали короче. Не потому что поссорились. Просто что-то ушло из них – какая-то лёгкость, которую Заславский не умел воспроизвести усилием воли.
Виктор позвонил бы ему сегодня вечером – суббота, обычный звонок. Заславский не знал, что ему скажет.
«Кажется, я нашёл зеркальную цивилизацию» – это звучало как начало плохой шутки.
Он допил кофе. Выбросил стаканчик. Вернулся в лабораторию.
Скрипт думал долго – почти двадцать минут. Он явно не был оптимизирован: Заславский писал его второпях, с грубыми конструкциями, перегружая память. Но скрипт работал, и Заславский ждал, стоя у стола и не садясь – спина была благодарна.
Потом система выдала результат.
Он сел.