Хана держала телефон. Он был горячим от разговора – она держала его плотно, слишком долго. Комната была тихой. Из коридора доносились чьи-то шаги, потом тишина. За окном горели огни парковки.
Она медленно опустила руку с телефоном.
Думала – не хаотично, а по пунктам, как всегда, – о том, что только что произошло. О том, что этот человек знал детали: точное время удаления препринта, имена Шмидта и Нгози, конкретный статус в системе arXiv. Это была информация, которую нельзя было получить из публичных источников. Имена коллег, написавших ей напрямую, были в частной переписке. Точное время снятия – в административной базе arXiv, не публичной.
Значит, либо у этого человека был доступ к закрытым системам, либо он был частью процесса снятия. Либо – и это было третьей опцией, которую Хана не хотела рассматривать, но рассмотрела – всё это было правдой одновременно.
«Вы провели шесть независимых проверок». Это знал только тот, кто читал работу целиком. В секции 3.4 был абзац о шести итерациях анализа. Если этот человек читал работу до того, как она была снята, – это ничего не доказывало. Но если он читал её раньше, чем она попала на arXiv – тогда это было что-то другое.
Хана открыла ноутбук и нашла имейл от Chen Jiaming.
Это было совпадением. Или не совпадением.
Хана посмотрела на USB-накопитель на столе. Файл с препринтом был там. Блокноты с расчётами были в ящике. Всё, что она сделала за восемь месяцев, было у неё.
Это не могло исчезнуть.
Она встала, подошла к рюкзаку и переложила накопитель во внутренний карман – тот, который закрывался на молнию. Потом вернулась к столу, взяла блокноты и положила их туда же. Не потому что кто-то придёт за ними – паранойя, которую она не разделяла. Просто потому что это была правильная вещь сделать: убедиться, что данные в надёжном месте, прежде чем думать дальше.
Потом снова взяла телефон. Нашла номер звонившего. Забила его в поисковик. Ничего. Забила в базы телефонных номеров. Ничего. Корпоративный номер какой-то женевской компании – без имени, без адреса, просто номер с женевским кодом.
Она положила телефон на стол.
В 18:47 позвонила матери.
Мирьям Бенджамин взяла трубку на втором гудке – поздно для Израиля, почти двадцать один, но мать почти никогда не ложилась раньше полуночи.
– Ты в порядке? – спросила мать.
– Да. – Хана сделала паузу. – Мама. Если бы ты опубликовала работу, и её сняли с публикации через несколько часов по запросу третьей стороны, и тебе позвонили и сказали, что знают почему и хотят встретиться – ты бы пошла?
Тишина на линии. Потом: – Это риторический вопрос?
– Нет.
– Хана. Если бы я опубликовала работу – что я делаю довольно редко, потому что мне нравится теория, а не публикации, – то да, я бы пошла. Потому что мне нужно было бы знать. – Пауза. – Ты уже знаешь ответ. Ты просто хочешь, чтобы кто-то сказал его вслух.
– Возможно.
– Иди. Возьми с собой диктофон, если тебя это успокоит. Ничего не подписывай.
– Конечно.
– И позвони мне потом.
– Позвоню.
Хана нажала отбой. Поставила телефон на зарядку. Потом открыла ноутбук и написала имейл на три адреса – Шмидту, Нгози и Chen Jiaming – коротко:
Неправда – в смысле, она не знала, является ли это правдой. Но это было нейтральным ответом, который не закрывал никаких дверей.
Потом закрыла ноутбук.
Восемь месяцев. Шесть пересчётов. Двенадцать сигма. Симметрия, которая не должна была существовать.
Хана сидела в тихой комнате и думала о том, что знала одну вещь точно: она не могла остановиться. Не потому что кто-то требовал продолжения. Не потому что встреча обещала ответы. Просто потому что паттерн был там, и он был структурой, и структура означала источник, и источник означал причину, и причина означала физику, которую она ещё не понимала.