Внизу – дата: 14 февраля 2119 года.
Айгерим перечитала письмо дважды. Потом сложила его обратно и положила рядом с ключом.
Айгерим взяла ключ снова. Он был лёгким – граммов тридцать, не больше. Серийный номер NZ-6S-0839 обозначал, как она знала, следующее: NZ – Николай Заславский, инициалы основателя, встроенные в нотацию при изготовлении сейфа в 2031 году; 6S – шестой сейф, сейф «С» в женевском хранилище нотариальной конторы, арендованный по договору, который возобновлялся автоматически каждые двадцать лет; 0839 – серийный номер замка. Всё это было в документах, которые она изучала при вступлении в должность. Протокол передачи ключей был прописан точно: хранение у ближайшего родственника основателя, при невозможности – у нотариуса, при невозможности – у директора «Хора». Марьям Заславская держала ключ шестьдесят восемь лет. Теперь её возможности изменились.
Айгерим убрала ключ в верхний ящик стола, в металлический лоток, где уже лежали несколько вещей, которые она не хотела терять: USB-носитель с личными архивами, кольцо матери – то, которое та сняла перед операцией в 2094-м и так и не попросила вернуть, – и стёршаяся до почти нечитаемого состояния надпись на маленькой карточке: «Детектор активен». Карточка была перепиской отца с самим собой, он держал её на рабочем столе последние два года жизни. Айгерим не знала, что именно он имел в виду – напоминание, убеждение, или просто фиксацию факта, которую нужно было видеть каждый день. Детектор активен. Да. По-прежнему.
Она вышла из кабинета и спустилась обратно в операционный центр – ей нужно было подписать квартальный отчёт о техническом состоянии узлов, который Давит Тесфайе должен был оставить ещё вчера. Давит работал там же, где она его оставила два часа назад: за угловым терминалом левого зала. Его позиция у этого терминала была устойчивой – не закреплённой за ним по регламенту, просто исторически сложившейся, как траектория, которая каждый раз проходит через одну и ту же точку. Рядом стоял стакан с кофе – полный, нетронутый, уже явно холодный.
– Отчёт? – спросила она, подойдя.
– В системе. С утра. – Он не обернулся. – Я вам сообщение отправил.
– Не смотрела.
– Там ничего критичного. L4 даёт небольшой дрейф фазы, но в допуске. Хочу посмотреть динамику ещё три дня, прежде чем рекомендовать коррекцию.
– Хорошо. – Она глянула на его экран – столбцы числовых данных, несколько открытых окон с графиками. – Лия едет на каникулы?
Он наконец обернулся. Смотрел на неё секунду – с тем выражением, которое она научилась читать за четыре года совместной работы: не удивление, а что-то вроде мгновенного перефокусирования. Как человек, который достаточно глубоко в данных, чтобы вопрос о другом человеке требовал переключения режима.
– Через месяц. На апрель.
– Хорошо.
Она забрала планшет с отчётом и вернулась к лестнице. «Хорошо» в данном контексте означало несколько вещей одновременно: она рада, что у него есть дочь и что та приезжает, и она рада, что Давит думает о чём-то, кроме данных, потому что люди, которые думают только о данных, рано или поздно начинают делать с данными то, что данным делать не следует – интерпретировать их в пользу того, что хочется найти. Это не его проблема, он был, пожалуй, самым педантичным интерпретатором из тех, с кем ей приходилось работать. Просто ей нравилось знать, что он думает о конкретной восьмилетней девочке в Аддис-Абебе. Это был хороший противовес системе Глизе.