Послеполуденная часть рабочего дня прошла в режиме, который она называла «бумажный», – согласования, переписка с Женевой по вопросу финансирования следующего года, звонок в Найроби по поводу технического сбоя в тамошнем узле, который оказался не сбоем, а плановым обновлением прошивки, о котором местная команда забыла предупредить. Это была нормальная работа, требовавшая внимания без напряжения, – то, что занимает значительную часть любой институциональной деятельности и почти никогда не попадает в мемуары.
В пять вечера Асель постучала и спросила, нужно ли заказывать ужин в переговорную: завтра с утра приезжал представитель Международного совета по текущим вопросам квартального мониторинга. Айгерим сказала, что нет, пусть сам разбирается с ужином, и добавила, что завтра её день начинается в семь тридцать, а не в восемь. Асель кивнула и вышла.
Айгерим осталась одна. За окном темнело – март в Алма-Ате давал темноту рано, часов в шесть, хотя уже без той зимней категоричности, когда темнота приходила как решение. Сейчас она приходила как предложение. Фонари на улице включились, и в окне появилось двойное отражение: стекло давало тонкий слой за ним, полупрозрачный, – собственное лицо Айгерим, наложенное на освещённый фасад здания напротив.
Зеркало. Другое – сделанное из другого вещества, но подчиняющееся тем же законам отражения.
Она открыла ящик стола и достала ключ.
Он был тёплым от пребывания в закрытом пространстве – или ей так казалось. Серийный номер на торце: NZ-6S-0839. Шестое письмо. «Открыть, когда придёт второй фрагмент ответа». Она знала это условие наизусть. Она знала его с семнадцати лет, когда отец объяснил ей систему писем, сидя на кухне после позднего ужина, – спокойно, без пафоса, как объясняют устройство наследства. «Шестое откроешь, наверное, ты», – сказал он тогда. Она спросила: «Почему я?» Он ответил: «Потому что к тому времени, скорее всего, буду уже я». Он имел в виду «мёртв» – и не стал этого уточнять, потому что оба понимали без уточнений.
Он умер в 2108-м. Одиннадцать лет назад. Не дождался.
Первый фрагмент ответа пришёл бы, когда пришёл бы. Она знала математику: расстояние 4,7 парсека, скорость света, тридцать лет на полный цикл обмена. Первое послание ушло в 2038-м. Ответ – если он когда-либо придёт – мог прийти в любой момент после 2053 года. Мог прийти завтра. Мог не прийти никогда. Детектор слушал непрерывно, и пока что слышал только пульсары и космический фон, и изредка – аномалии, которые команда методично проверяла и каждый раз находила объяснение в известной физике. Пока что.
Она убрала ключ обратно в ящик.
Она могла бы оставить его дома. Это было бы безопаснее с точки зрения институциональной безопасности – физические объекты такого значения не должны храниться в рабочих помещениях без специальной защиты. Но дома у неё не было сейфа. И дома был Сауле, когда она приезжала, что в последнее время случалось реже и каждый раз заканчивалось разговором, который оба начинали как нейтральный и который редко оставался таким. Айгерим не хотела, чтобы ключ видел эти разговоры. Это было нерациональное соображение, и она его зафиксировала именно как нерациональное, не пытаясь переформулировать.
Она начала собирать бумаги для завтрашней встречи.
В половине восьмого пришёл Лю Вэй – не постучав, что было его привилегией: он работал в «Хоре» дольше, чем она жила, и негласный протокол в данном случае уступал стажу. Он принёс две чашки чая – зелёного, без сахара, как она пила, – и поставил одну перед ней без вопросов. Сел напротив.
– Слышал, что пакет пришёл, – сказал он.
– Слышали, – повторила она без вопросительной интонации.
– Асель. – Он поднял чашку. – Не специально. Просто сказала мне, что вы на обходе, когда я искал вас утром.
Айгерим кивнула. Это не было утечкой информации в каком-либо значимом смысле, просто здание было небольшим, а люди в нём работали слишком долго, чтобы некоторые вещи оставались незамеченными.
– Марьям передала ключ, – сказала она. – Она болеет.
– Знаю. Её дочь написала нам в январе. – Он помолчал. – Шестое письмо у вас теперь.