Девушки сидят у костра – в лесу, и уже светает, наступает утро. Мэри держит в руке сухую ветку и рисует круги на земле. Эллана смотрит в небо, молчит.
Когда Ларс входит в свет, обе поднимают голову. И в их взгляде – не ожидание. Принятие. Что бы ни было – они готовы.
Он подходит ближе. И вдруг садится на колени.
– Я всё вспомнил, – говорит он. – И я помню не только, кем был. А кем… не стал.
Пауза. Тонкая, как шелк.
– Я любил вас обеих. И в каждой видел то, чего боялся. Одну – потому что могла чувствовать. Другую – потому что могла выжить без меня.
Мэри шепчет:
– А теперь?
Он смотрит им в глаза. По очереди.
– А теперь я выбираю себя. Не потому, что ухожу. А потому, что хочу остаться… как спутник.
Эллана улыбается. Грустно. Красиво.
– Мы не нуждаемся в спасителе.
– А я и не хочу быть им, – отвечает он.
Мэри сжимает его руку.
– Тогда останься. Как тот, кто рядом. Не во имя долга.
И они сели у огня. Чтоб ощутить себя просто людьми.
День выдался ветреным, но было не холодно. Ветер здесь, в этих лесах, не опасен – он играет. Шарит по волосам, ворует у клена золотые перья и щекочет лицо.
Мэри в плетёной юбке и мужской рубашке Ларса. Готовит на костре что-то нехитрое: коренья, сушёные ягоды, немного муки, которую принесла Эллана из деревни. Ветер взъерошил ей волосы, и она фыркает, смеясь:
– Чай на берёзовых почках – не романтика, если эти почки вечно лезут в рот.
Эллана сидит неподалёку, и плетет что-то из трав. Венок? Нет – амулет. Не потому, что нужен. А потому что руки привычно тянутся. Просто – творить. Без нужды защищаться.
Ларс чинит лямку на рюкзаке, напевая старую песню, в которой не хватает слов. Иногда он поглядывает на сестёр и будто не верит, что они здесь, живые. И они не исчезнут, если отвернётся.
– Останемся здесь надолго? – спрашивает он, не поднимая головы.
Мэри пожимает плечами:
– А куда спешить? Судьба больше не давит. Пророчества молчат. И пирог почти готов.
Эллана поднимает взгляд. И вдруг – впервые за всё время – улыбается. Не устало, как обычно, а легко и расслабленно, с мягкими морщинками вокруг глаз. Не потому, что нужно. А по-настоящему.
– Тогда… останемся. Пока не надоест быть счастливыми.
И всё замирает. На миг. На вдох. На вечность.
Первыми просыпаются птицы. Потом – тишина. А потом… Мэри.
Она приподнимается, опираясь на локоть. Волосы спутаны, рука затекла. Но в этом всём – удивительная новизна: тело не болит от тревоги. Утро не приносит угрожающих вестей. И рядом – дыхание Ларса.
Он спит. Лбом к её плечу, одной рукой касаясь края её покрывала, будто неосознанно ищет её.