Отец заклеймил его.
Первый знак он оставил Оддену под левой ключицей, второй – на животе, аккурат вокруг пупка. Каждый раз, когда пальцы касались грубых, уже побелевших шрамов, в памяти гремели слова отца: «Мерзкий ублюдок! Одно твое существование оскорбляет мой род! Как она могла! Грязная потаскуха! Я всегда чувствовал! Чувствовал, что ты не мой! Но ничего! Она за все мне ответит! За все!»
Выместив на Оддене всю злобу, Эллайде покинул его покои, а он… он так и не смог подняться на ноги. Пролежал на полу до самого рассвета, пока не пришла Эссида. К удивлению Оддена, нянечке было велено его выходить. Но радоваться долго не пришлось… Спустя пару дней отец заявился вновь. Он теперь часто приходил… Одден же потерял всякий сон. Даже ночью всё ждал, что вот-вот скрипнет дверь, вот-вот послышится стук каблуков отца…
Порой Одден задавался вопросом: почему отец просто не избавится от него? Зачем это все? Ведь в любой момент Эллайде мог объявить его незаконнорожденным и отправить на плаху вместе с матерью. «Быть может, он боится позора? – порой размышлял Одден. – Или все-таки не уверен в том, что я действительно не его сын? А что, если отец и впрямь ошибается? Ведь будь я ублюдком, разве Всевышний откликался бы на мой зов? Разве бы позволял прикасаться к своему свету?»
Эти вопросы и по сей день не давали Оддену покоя… Копошились в его мозгу, будто опарыши в гниющей плоти.
Что же заставило Эллайде усомниться в верности Отталии, Одден тоже не знал. Спросить о том у отца он бы никогда не отважился, а у матушки ни за что бы не посмел… Да и видеться с ней в те дни Оддену доводилось лишь изредка. Иль в краткие моменты, когда Отталия была вынуждена смотреть на то, как Эллайде избивает его, иль за едой в трапезном зале, когда ни о чем не подозревающий Виддар наведывался в БеллВейн.
Так продолжалось долгих три года. До тех пор, пока Виддар случайно не увидел на теле Оддена Клеймо Прощения, когда в один из его приездов они проводили время на тренировочной площадке.
Сразу же после этого брат притащил его к себе в покои и потребовал снять рубаху. Одден долго противился, но Виддар всегда отличался настойчивостью. «Показывай!» – повторял он в ответ на его упрямство. Когда Одден все-таки сдался и снял рубаху, Виддар долго молчал, разглядывая его шрамы. Одден вряд ли забудет, что тогда увидел в его глазах: гнев, ужас, неверие, боль…
Одден на коленях умолял Виддара не идти с этим к отцу, но тот все равно ушел. Ожидая возвращения брата, Одден не находил себе места. Ему было даже страшно представить, что теперь будет… И с ним, и с матушкой…
Виддар вернулся нескоро. Какое-то время он молчал, сидя напротив нерастопленного камина. Одден же так и застыл посреди гостевой, не смея ступить и шагу, боясь проронить и слово.
«Присядь…» – после затянувшегося молчания наконец-то проговорил брат.
Одден повиновался. На слабых ногах подошел к свободному креслу, опустился в него.
«Я обо всем знаю, – обронил Виддар повернувшись к нему. – Он мне всё рассказал».
От слов брата внутренности скрутило от страха. Ведь Одден был уверен, что теперь их с матушкой точно казнят. Но он ошибался.
«Он больше не тронет вас! – вместо этого заявил Виддар. – Ни тебя, ни мать. Слышишь!?»
Одден тогда, так и застыл от удивления. Виддар же крепко сжал его плечо и продолжил:
«Я хотел увезти тебя, но он не позволил мне. Но больше ты не будешь сидеть взаперти! С завтрашнего же дня вернешься к тренировкам и учебе. Я сам найду для тебя учителей и найму мастера, а в БеллВейн теперь буду наведываться чаще».
И Виддар сдержал обещание. После того дня Одден и правда смог свободно передвигаться по замку, вернулся к учебе и тренировкам. Вот, правда, видеться с матушкой Эллайде им так и не позволил. Лишь изредка Одден получал от нее короткие послания через Эссиду то на словах, то на клочках бумаги. Но даже они грели сердце…
Отец же и впрямь почти перестал трогать Оддена. Но все же не упускал возможности наградить его звонкой пощечиной, когда тот случайно попадался ему на глаза. Оттого Одден старался не злоупотреблять подаренной ему свободой и все время, не занятое учебой и тренировками, проводил в своих покоях за книгами.