– Барден! – крикнула она, не отрывая взгляда от шва. – Притащил новичка? Мужчина? Женщина? Чем дышит? Мозги на месте или уже протухли?
– Жрец. С целой головой. Пока что, – ответил Барден, останавливаясь на почтительном расстоянии от летящих искр.
– Жрец? – Баллистра наконец подняла голову. Её глаза, цвета старой, закалённой стали, оценивающе пробежали по Меридиану. – Хм. Рога. Значит, не человек, хоть и похож. Одежды… качественные, магические нити. Значит, не нищий. Глаза… полны ужаса и вопросов. Значит, ещё не сдался. – Она кивнула, будто поставила диагноз. – Ты будешь полезен. Если, конечно, не начнёшь проповедовать. Здесь боги не ходят. Или ходят, но они – часть этого Тумана. А значит с ними лучше не встречаться.
– Я… не буду проповедовать, – хрипло сказал Меридиан. Голос всё ещё подводил его. – Моя богиня… она не слышит меня здесь.
В глазах Баллистры мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.
– Разумное начало. Значит, можешь учиться. Видишь это? – она ткнула протезом-захватом в паучий каркас. – Сигнальная башня. Должна стрелять сгустками сконденсированного света. Приманивает туманников, как мотыльков на огонь, и жарит их. Теория гладкая. Практика… – она пнула конструкцию, та звякнула жалобно. – Не хватает стабильного источника энергии. Молитвы не предлагать.
В этот момент с другой стороны площади раздался звук – не крик, а низкое, предупреждающее рычание. Меридиан обернулся.
Через площадь, расталкивая толпу, проходил драконорождённый. Его чешуя, в сером свете пещеры, отливала тусклым серебром, покрытым царапинами и сколами. Он был огромен, широк в плечах, и каждый его шаг отдавался глухим стуком. За ним, почти растворяясь в его тени, шла… девушка.
Тифлинг. Но такая, какой Меридиан никогда не видел. Её кожа не была однородной. Она была пятнистой, как у ящерицы или дикой кошки – участки багровой, индиговой и пепельной кожи сливались в хаотичный, болезненно-красивый узор. Один из её изящных рогов был сломан пополам. Из-под рваной, грубой рубашки виднелись шрамы – не боевые, а хирургические, ровные, аккуратные, будто её кто-то вскрывал и сшивал обратно. Её глаза, золотисто-змеиные, метались по сторонам, полные такого животного, первобытного страха, что смотреть на неё было больно.
И в её руках, прижатых к груди, она несла что-то. Не оружие, не еду. Маленький, кривой обломок прозрачного кристалла, внутри которого мерцала тусклая, розоватая искорка. Она смотрела на него так, как будто это была единственная драгоценность в мире.
Драконорождённый вёл её к одной из более крепких лачуг, когда из-за угла вывалился на вид пьяный, опустившийся человек с пустыми, мутными глазами.
– Смотри-ка! Снова этот зверёк в нашем зверинце! – он захихикал, протягивая грязную руку, чтобы дотронуться до её пятнистой кожи.
Драконорождённый, которого Барден представил как Аскезана, даже не обернулся. Он просто двинул локтем назад. Удар был сокрушительным, точным и безжалостным. Человек отлетел в ближайшую стену, ударился головой и затих. Аскезан даже не замедлил шаг. Он провёл девушку внутрь лачуги и хлопнул дверью, отгородив её от мира.
– Кто это? – выдохнул Меридиан, не в силах отвести взгляд от закрытой двери.
– Кара, – ответил Барден, и в его голосе прозвучала нота чего-то, что могло быть сожалением или предостережением. – Прибыла не так давно. Тифлинг, да, но… не простой. Искусственная. Выведенная. Она не помнит, кем и зачем. Её магия… если это можно так назвать… хаотична. Неуправляема. Как и она сама. Аскезан за неё вписался с первого дня – считает её своим щитом. Говорит, чувствует в ней родственную душу дракона – такую же израненную, изгнанную и непонятую.
– А что у неё в руках? – спросил Меридиан.
– Хлам. Обломок. Нашла где-то. Зовёт его «неспящим цветком». Иногда шепчет ему что-то. – Барден пожал плечами. – У каждого здесь есть свой способ не сойти с ума окончательно. У неё – этот камешек.
Меридиан не мог отвести глаз. В этом месте всеобщего уродства и потери она казалась самым ярким, самым неправильным существом. Искусственная. Выведенная. Словно эхо чьих-то чудовищных экспериментов, выброшенное сюда, как отходы. И её «цветок» – такой же жалкий и ненужный, как и всё здесь.