И у этой двери стояла стража.
Это была женщина-дворф. Но не такая, каких знал Меридиан – коренастых, крепких, с огнём жизни в глазах. Эта была худа, как щепка, её некогда могучая фигура высохла и согнулась. Её борода, когда-то гордость рода, была спутана в жгуты, местами вырвана клочьями. Она опиралась на копьё, наконечник которого был сделан из длинного, заточенного осколка чёрного, непрозрачного кристалла. Но когда она повернула голову, и свет огня упал на её лицо, Меридиан увидел не безумие. Он увидел яростную, выжженную дотла решимость. Глаза, впавшие в орбиты, горели холодным, параноидальным светом.
– Стой, – её голос был хриплым, как скрип несмазанных шестерён. – Кто идёт?
– Барден, – отозвался старик. – И новый. Ещё не совсем безумец.
Дворфийка медленно обвела Меридиана взглядом с ног до головы, задержавшись на его рогах, на потрёпанных, но всё ещё узнаваемых одеждах жреца, на бледной, покрытой холодным потом коже.
– Ещё один колдун, – выдохнула она, и в её голосе прозвучало отвращение. – Прекрасно. Как раз не хватало того, кто будет бубнить заклинания и привлекать всякую… – она не закончила, плюнув густой, тёмной слюной в пыль у своих ног. – Ладно. Проходи. Но если твои молитвы вызовут хоть одну тварь к нашим стенам, я сама выкину тебя обратно в Туман. Меня зовут Фриньольда. Запомни это. И запомни моё слово.
Она грубо толкнула тяжёлую дверь плечом. Скрип разорвал тишину. Меридиан шагнул внутрь, и его охватил шок.
Деревня без названия не была поселением. Это была раковая опухоль цивилизации, вцепившаяся когтями в скалу. Лачуги, нагромождённые друг на друга, были слеплены из всего: обломков кораблей с незнакомыми очертаниями, натянутых на каркасы кож, высушенных и сшитых гигантских внутренностей, пластин хитинового панциря, выдолбленных черепов существ, которых он не мог опознать. Узкие, грязные проходы-улицы вились между этими уродливыми строениями, наполняя воздух гремучей смесью запахов: дыма, варёного мяса неизвестного происхождения, гниющих отходов, пота, страха и глухого, всепроникающего отчаяния.
Но было и другое. На склонах внутренней пещеры, у самой стены, он увидел террасы. Узкие полоски чего-то, напоминающего почву, освещённые тусклыми, синеватыми кристаллами, вкопанными в землю. Там росли чахлые, бледные побеги, похожие на папоротники, и ползали жирные, слепые черви размером с руку.
– Фермы, – сказал Барден, следуя за его взглядом. – Черви – главный источник белка. Растут на грибном компосте и мхе. Не спрашивай, из чего делают компост.
И повсюду были они. Выжившие. Люди, эльфы, дворфы, тифлинги… и те, кого уже нельзя было отнести ни к одной расе. Существа с лишними конечностями, с кожей, покрытой чешуёй или наростами, с пустыми глазницами или, наоборот, с слишком большим количеством глаз. Они сидели у огней, что-то чинили, что-то жевали, молча смотрели в стену или в пространство перед собой. Их объединяло одно: взгляд. Взгляд загнанного, избитого зверя, который уже пережил худшее и теперь просто существует, механически цепляясь за каждый следующий вдох.
– Не жди от них гостеприимства, – сказал Барден, ведя его к центру лагеря, в горнило этого хаоса. – Каждый здесь – сам за себя. Но есть негласные правила. Делиться водой. Не воровать еду у других. И самое главное – никогда не открывать ворота ночью, что бы ты ни слышал снаружи. Ночь здесь принадлежит другим.
Они вышли на небольшую, относительно чистую площадку. И здесь царил иной хаос – хаос целенаправленного безумия. Это была мастерская. Вернее, то, во что превратилась мастерская, попав в руки гения на грани помешательства. Повсюду валялись шестерни, стеклянные колбы с дымящейся жидкостью, куски плоти туманников в солевых растворах, чертежи, начертанные прямо на камне углём. И в центре этого инфернального беспорядка, с раскаленным куском странного металла в механической руке (вторая рука ниже локтя была заменена на грубый, но функциональный протез с тремя разными захватами), стояла Баллистра. Она что-то приваривала к каркасу огромного, многоногого механизма, напоминающего стального паука, и её лицо, покрытое татуировками-чертежами и сажей, было искажено гримасой сосредоточенной ярости.