Приам стерпел оскорбление и позор, ибо знал то, чего не знал ни один виртуальный герой. Он знал день и час завершения троянской войны. И в этой своей осведомлённости Приам был равен богам-олимпийцам.
И когда наступил десятый – трижды проклятый последний год осады, пробил час справедливой расплаты.
Морем и сушей шли союзники, чью решимость так долго пестовал Приам.
С севера двигались суровые фракийцы во главе с Ресом. Подтягивались гоплиты Главка, любимца Аполлона.
На востоке стала лагерем конница беспощадных амазонок царицы Пенфесилеи, ожидавшей подход эфиопской пехоты многомудрого Мемнона. А с юга…
В облаках не успевающей оседать пыли, окружённый несметными полками, в золотой колеснице шествовал сам
Фараон воспринял войну против народа турша, платившего дань Египту ещё со времён Мернептаха, как личное оскорбление.
Теперь греки были обречены.
Приам не смог отменить смерть сына, зато изменит историю. Троя победит, а значит, Эней не построит «вечный» город Рим. И тогда европейцы станут наследниками не Рима, а либо залитого жертвенной кровью, финикийского Карфагена, либо боспорского деспота Митридата. Вся мировая история сложится теперь по-другому.
Приам поймал себя на том, что думает об этом всерьёз. О какой-то новой Европе, об истории, которая нельзя изменить, потому что она уже давно сложилась иначе. Но было в этих мыслях что-то упоительное.
Ну, а сейчас ему следовало отправиться в лагерь греков, чтобы собственными руками убить Ахилла.
Приам перенёсся на морской берег и в бессилии опустился на утрамбованную тысячами ног чёрную от грязи глину.
Паруса кораблей Агамемнона таяли на горизонте. Пентеконтор Паламеда выходил в море. Отчаливал Одиссей. Грузилась пехота Эпея и Диомеда.
Приам вскочил и заметался по опустевшему пляжу. Огрубевшие раны погребальных костров. Обрывки кожи. Глиняные черепки. Многометровые рвы, заполненные нечистотами и мусором. Безобразные язвы зловонной жижи. И мухи. Мириады огромных мух: серых, чёрных, радужных.
Приам подобрал ниспадающий до лодыжек грязный хитон и побежал. Горячий ветер упирался в его впалую грудь, развевая окрашенный пурпуром плащ, отбрасывая назад длинные седые космы, словно выброшенный белый флаг.
Он проваливался в грязь, спотыкался о кости. Пот застилал глаза, смешивался с пылью, превращая его лицо в грязную маску.
Он бежал медленно и долго. До ярко-красных пятен в глазах. До распахнутых настежь морских ворот.
Варварски пьяные (и когда только успели?) горожане затащили в город безобразного деревянного коня и забрасывали его горящими факелами.
В безумной толпе, показалось, или и вправду, мелькнула светловолосая головка Елены.
Полыхали деревянные настилы вдоль оборонительных стен. Горело всё! Казалось, что плавится песок под ногами. Десять лет приамовой жизни догорали в адовом пламени обезумевшего города.
Ворвавшийся с моря ветер придавил к земле клубы чёрного дыма. Хриплый до рвоты кашель согнул Приама пополам.
Объёмные кроваво-красные буквы обрушились откуда-то сверху. Последний «дар» виртуальных богов:
В одно мгновение всё исчезло. В наступившей тишине прямо посреди комнаты проступило:
Эпилог
Мяукнула пришедшая СМС. Обмякший в кожаном кресле Приам прочитал: