Геннадий Есин
Вампиры
«Во всём необъятном сумрачном мире призраков и демонов нет образа столь старшного, столь пугающего и отвратительного и в то де время обладающего столь жутким очарованием, как вампир. – Сэр Монтегю Саммерс
Предисловие
«Ты б был собой, не будучи Монтекки», – писал Шекспир, подразумевая, что принадлежность к определённой фамилии, семье и знатному роду лишает человека свободы, навязывая ему судьбу. Но как быть тем, чьё имя – не принадлежность, а проклятие? Проклятие, древнее любого человеческого рода и – страшнее.
«Пирамиды боятся времени, а Время боится Слова». Слова, переживая тысячелетия, не просто описывают мир – они его создают, неся сквозь века память, страх и силу тех, кто произнёс их впервые. И мало какое слово пронесло через века столько первобытного ужаса, как слово «вампир». Оно подобно тёмному зеркалу, отражающему страхи породившей его культуры.
Вы только вслушайтесь в его звучание: «Ваммм-пир»…
Но прежде, чем перейти к графу Дракуле и кровавым графиням, давайте на мгновение осознаем, какой властью и силой обладает слово вообще. Приведу только два примера, где слова доказана их власть над временем и пространством.
В крымском городе Керчь есть возвышенность, которая носит имя царя Митридата, правившего в первом веке до нашей эры. В городе вот уже более двадцати шести веков живут люди, сменяя друг друга и ассимилируясь: греки и скифы, готы и татары, турки и русские. Менялись языки, религии и цивилизации, но имя понтийского деспота и царя Боспора пережило всех и вся.
Вот она какая, сила имени.
А вот и пример силы слова. Римский сенатор Катон Старший каждую свою речь всегда заканчивал одной и той же фразой: «Карфаген должен быть разрушен». Фраза, повторяемая снова и снова, стала своего рода программой, материальной силой. Карфаген был стёрт с лица земли, его жителей продали в рабство, а территорию засыпали безумно дорогой тогда солью.
Этимология. Начало
«Что в имени тебе моём? Оно умрёт, как шум печальной волны, плеснувшей в берег дальный…» А. С. Пушкин
В 1733 году учёные Иоганн Генрих Цопфиус и Карл Франциск ван Дален в своей «Диссертации о вампирах сербских» бесстрастно зафиксировали показания очевидцев: «Вампиры выходят по ночам из своих могил, набрасываются на людей, мирно спящих в своих кроватях, высасывают всю кровь из их тел, убивая их… Те, кто испытал их пагубное воздействие, жалуются на удушье, подавленность и полный упадок сил… и на вопрос, чем вызван их недуг, отвечали, что такие-то и такие-то люди, недавно умершие, вставали из могилы, чтобы их мучить».
Но из века восемнадцатого отступим во времена римской республика и позднее – во времена Римской империи. В латинском языке, лёгшем в основу всех языков народов Западной Европы слова «вампир», не существовало. То есть абсолютно!
Подчеркнём: здесь и сейчас рассматривается не явление, а само слово, термин.
А может будущие европейцы позаимствовали его – у греков?
Нет – и у эллинов такого слова не существовало. Самым страшным существом у них считалась Ламия, дочь Посейдона. Она была прекрасной ливийской царицей, которую полюбил Зевс. В наказание ревнивая Гера убила всех её детей, а её лишила сна, обрекая вечно видеть их мёртвые лица. Обезумевшая от горя Ламия превратилась в чудовище, которое по ночам похищало и пожирало чужих детей. Сжалившись, Зевс даровал ей одно утешение – способность вынимать собственные глаза из глазниц, чтобы она не видела кого поедает.
Не находите, что образ ночного охотника, мучимого вечной болью и жаждущего чужих жизней – весьма близок к вампиру? Близок – но не вампир.
Имя Ламии пережило тысячелетие. В IV веке нашей эры, при переводе Библии на латынь, святой Иероним столкнулся с необходимостью найти аналог для еврейской демоницы Лилит. И он выбрал слово «Lamia».
Так греческий миф стал оболочкой для древнееврейского страха. А сама Лилит пришла в иудейские тексты из аккадской мифологии, где демоны Лилиту и Лилу были распутными ночными духами, инкубами и суккубами, от связи с которыми рождались чудовища.
Но, может быть, я ищу не там? Следует искать не имя, а явление?