Я сидела на скрипучих качелях у торгового центра, лицо подставляя солнцу, на коленях блокнот. Ручку грызла до пластиковой трухи. На парковке меня ждал Роман. Уже двадцать минут. Его потрёпанная «десятка» цвета охры мигала мне стеклянным глазом. Я тянула время, потому что знала – влюблена. А влюбляться в Романа было всё равно что целовать бритву: завораживающе и заранее больно.
Он был легендой затхлых питерских подъездов. Философ-разгильдяй из хорошей семьи, прямо сто процентное попадание в мою слабость. Менял девушек чаще носков, курил как паровоз, сексуально картавил. И был чертовски красив. Собака.
Тучи над Волгой сгущались в синюю сталь. Я открыла блокнот, дрожащей рукой вывела: «Однажды я смотрела грозу с мужчиной, в которого была влюблена…»
В партере перед рекой – только мы. Уселись на холодную землю под липами. Широкоформатное небо над стальной водой казалось декорацией – огромной и неопасной.
– Под липами почти сухо будет, – пробормотал он, и его голос – этот шершавый бархат – пробежал по моей коже. – Смотри.
Тучи рванули вскачь. Вода дрогнула, словно кто-то невидимый провёл по ней гигантским гребнем. Зазвучал гул – низкий, нарастающий, гул самого неба. Липы зашевелились, скрипнули суставами веток. Ветер перестал быть собеседником, он стал режиссёром, и стало ясно: у него большие планы на нас.
Мы зрители первых рядов. Куртки с капюшонами, ботинки, виски в хлипких пластиковых стаканчиках. Но чем дольше сидели, тем явственнее понимали: мы не зрители. Мы – героини дешёвого ужастика, что вышли с дрожащей свечкой против всех сил зла. Просто посмотреть, что там шуршит.
– Ой, я боюсь! – прошептала я, давая ему шанс на подвиг. Чтобы он схватил «глупенькую куколку» и понёс. И он понёс – горячие пальцы вцепились в моё запястье.
Не под крышу – в плен. Заброшенный дом на окраине. Без света, без тепла. От дыхания висел пар. Сели на голые доски спиной к спине, как преступники на пересылке. Пыль и белые, как саваны, шторы. Каждый смотрел в свою тьму, из общего лишь мурашки по позвонкам вверх.
Пили Мадейру с горла, ждали, что чёрная ночь ворвётся и проглотит нас. Но пришёл жар – дикий, всесокрушающий. Мы сорвали с себя одежду и обрели друг друга на холодном полу.
Позже, дома, я дописала: «…такие разные: ему – жар от моей прохладной кожи, его губы – ледяные, когда он весь горит».
Утром мы еле разлепили руки. Одежда пахла пылью и вином. Шли домой, как выжившие.
Иногда мне кажется, что та гроза до сих пор идёт – где-то там, над Волгой. Липы скрипят, ветер рыщет по берегу. Но я уже другая. Я сама как та заброшка – только не всякий рискнёт войти.
Пятнадцать лет спустя.
Он сбил меня с ног в торговом центре, догоняя кудрявого сорванца лет пяти.
– Ира? Чёрт, это ты? – картавость почти исчезла.
Передо мной стоял… отец семейства. Счастливый муж, отец двоих. Глаза без дикого блеска. Спокойные. Не колючие. Тихие. Дикой собаке Динго не стоит есть с рук.
Вместо сырого ветра – кондиционер с запахом картошки фри. Вместо лип – пластиковые пальмы. Вместо безумия – аккуратная борода и усталое «привет». На запястье, где раньше змеилась татуировка «ветер» – теперь белая полоска от часов. С женщинами ведь как?
Если она влюбилась в тебя "плохого", будь добр таким и оставаться. Девочкам только поначалу хочется перевоспитать. А потом? Ну перевоспитала. Ну приручила. И как-то он разом, поменялся будто, осунулся, что ли, очевидно поседел, набрал вес и набрался цензуры. Дикий блеск в глазах угас. Стал стабильным, семейным, скучным. Ну она и ушла. Ей же экшн был нужен, истерика, спасательство в 2 актах и совершенно точно "плохиш". А что сломала случайно, так кто ж виноват.
Вы осторожнее там, с приручением и перевоспитанием. Другое дело, если он сам, правильно?
Кофе. «Макдональдс». Он – чизбургер и картошка. Я – американо и гора изорванных салфеток. Он говорил об ипотеке так, как когда-то – о Бодлере: с той же тщательностью разбора. Только тогда это были «цветы зла», а теперь – квадратные метры. Его пальцы, некогда оставлявшие на моей коже синяки-иероглифы, теперь с невероятной, бережной ловкостью ловили падающую из стаканчика картошку фри и поправляли дочке шапочку. Я смотрела и думала: времена борьбы у моего старого друга прошли. А мои – всё ещё в разгаре. Потому что его война была с миром. А моя – тихая, беспощадная партизанская война – всегда была с собой. Так много усилий. Каждый день я смотрю в себя и нахожу то, что нужно подлатать, что нужно вылечить, обезопасить. Эти внутренние сценарии, как неразорвавшиеся мины, каждый раз не знаешь куда наступишь и когда рванет. Так много усилий, преодолений.