На первом этаже – молельная комната. У генерального – иконостас, золото, святые лики, взирающие на кипы отчётов. Общий вайб? Фальшивый. Липкий, как дешёвый сироп. Эти люди были так же далеки от Бога, как и я. Но прятались – за иконами, длинными юбками, молитвами. А через пять минут, в курилке, святые слова тонули в густой, как самогон, обсценной брани:
– Геннадий Петрович, вы только что молились…
– Ну и что? Бог простит, это же производственная необходимость, бл%ть!
Меня не могли остановить ни престижная должность, ни приятная зарплата, ни перспективы роста. Меня там не держало ничего. Только тошнота. Постоянная, подкатывающая к горлу комом невысказанных слов, несовершённых поступков. В этом месте, среди этих людей и на этом кресле, я чувствовала себя абсолютно несчастной. Я так уверенно шла по карьерной лестнице к этой цели, а дойдя, захватив флаг и уничтожив всех фрагов, я нашла там несчастную себя и понимание, что это еще одна поставленная галочка не в моем блокноте, а в блокноте моих родителей. «Папа, посмотри, я не зря училась на факультете Финансов 5 лет, я – финансовый директор, как ты хотел. Достижение засчитано, кубок к алтарю принесен. Гештальт закрыт. Дверь хлопнула железом. Я могу идти дальше. Я могу идти за своим».
Моим «своим» оказался не проект, не бизнес-план. Оно было тихим, но настойчивым, как сердцебиение в полной тишине. Оно меня много лет подстерегало ночами, не давало спать, мучило, пряталось в ежедневники и в гугл-доки, а потом сказало: «Ну всё, голубушка, пора». И я этот зов услышала – он как калейдоскоп, складывался из обрывков фраз и сюжетных линий. Год за годом. Искал меня в сюжетах, что подбрасывал Саратов: женщина с зонтом на набережной, мальчишка, продающий книги у перехода, старик в клетчатом пиджаке, пишущий что-то в тетрадь у окна. Картинка складывалась как пазл, и вот кажется, я могу его уже разглядеть, но почувствовать же я его уже смогла.
Это как долг перед Вселенной, миссия, её невозможно придумать, её можно только почувствовать и поверить в неё. Не поверишь – так и будешь жить чужой жизнью и ходить по штормовому морю в поисках своего чудного и солнечного острова. А твоя жизнь тем временем будет нестись мимо на всех парусах и кричать тебе: "Эй, на барже! Куда идешь?! Там даже якорь бросить негде! Камни!"
В сумочке – заявление «По собственному». Бумага, которая весила как гиря и парила как перо.
Кофейня «Волжская пристань». Сегодня варит кофе София, владелица кофейни и по совместительству самый мудрый бариста из всех, что я когда-либо встречала, ставит чашку без слов. За соседним столиком девушка сжимает ручку, будто держится за спасательный круг.
– Американо? Без сахара? – спрашивает София.
– Да. Горький. Как… я сегодня.
– Это «Я – моя». Секретный рецепт.
Я глотаю. Горечь выжигает тошноту, прожигает путь от горла до самого дна души, оставляя после себя чистое, выжженное поле.
– Тошнота прошла, – шепчу, и это звучит как самое правдивое признание в моей жизни.
София кивает, её глаза, цвета волжской воды в ясный день, видят всё насквозь:
– Свобода всегда горчит. Но это её лучшая часть. Первая, настоящая часть.
Я кладу на столик деньги. В кармане – не только чеки от врачей на круглую сумму. Там лежит квитанция от психолога. Семьдесят тысяч. За что? За то, чтобы услышать одну-единственную фразу, которая стоила всех денег мира:
«Освобождение не дают. Его берут. Просто встаёшь и берёшь. А горький вкус во рту – это не кофе. Это привкус твоей собственной, наконец-то выбранной, жизни».
Я выхожу на набережную. Ветер с Волги бьёт в лицо, свежий, резкий, без капли карамели. Он не собеседник. Он просто ветер. А я – просто я. Моя.
Впервые за долгие годы я делаю глубокий вдох, и меня не тошнит.
ДОСТИГАТОРСТВО И КОТ БАРМАЛЕЙ
Героиня: Света, 28 лет. Маркетолог.
Разорвала 11 планеров. Плачет в «Макдональдсе», заедая стресс картошкой фри. Купила рыжего кота – назвала Бунтарём. Мечтает выбросить iPhone в Волгу, но пока кормит чаек смсками из чата «KPI-ад».
Ноябрь в Саратове – это когда небо становится мокрой ватной подкладкой старого пальто. Мы сидели в «Калитке» – кафе с бархатными шторами и запахом жареных каштанов. Дождь вышивал по стеклу серые кружева, а я под столом комкала салфетку и планы на следующий год. В блокноте передо мной лежал мой ноябрьский ритуал самоистязания: