Он курил, и дым клубился вокруг его головы бледным ореолом. Он ещё не видел меня, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту перед собой, но на его лице застыло то самое выражение холодной, сконцентрированной ярости.
Что-то внутри меня оборвалось. Все страхи, все опасения материализовались здесь, в этом грязном переулке. Инстинкт кричал развернуться и уходить, но ноги словно приросли к асфальту.
– Зейн… – его имя сорвалось с моих губ шёпотом, но в тишине переулка оно прозвучало оглушительно громко.
Он резко поднял голову. Его глаза, такие же, как мои, но наполненные совершенно иным, чужим огнём, уставились на меня. В них не было удивления. Было нечто иное – словно он мгновенно узнал меня и вспышка чистого, ничем не разбавленного презрения.
Шаг. Ещё шаг. Я медленно приближался к нему, и какое-то безумное, давно забытое чувство – смесь надежды и детской радости от встречи с братом – заставило мои губы растянуться в неуверенной, но искренней улыбке.
– Зейн, – снова произнёс я, уже громче, останавливаясь в паре метров от него. – Чёрт, не могу поверить… Это правда ты.
Он не пошевелился. Не ответил на приветствие. Лишь медленно, с преувеличенным отвращением, провёл меня взглядом с ног до головы – с моих простых джинсов и футболки до, как ему вероятно казалось, наивного и глупого выражения лица.
Его губы, очень похожие на мои, изогнулись в жёсткой, недоброй усмешке.
– Ха, смотрите кто это, – его голос прозвучал низко и хрипло, словно скрип ржавого металла. – Явился. Блудный сын вернулся из своего заморского рая. Иди же, папочка ждёт не дождётся своего наследничка.
В его словах не было ни капли тепла. Только яд, старая, застарелая ненависть, которая обожгла меня сильнее, чем любой открытый конфликт. Моя улыбка медленно угасла, оставив после себя лишь ледяную пустоту и понимание: брата, которого я когда-то знал, больше не существовало.
Я стоял, чувствуя, как его слова, словно удары бича*, оставляют на мне невидимые раны. Воздух между нами стал густым и тяжёлым, как свинец.
*«Удар бича» (или «удар хлыста») – это термин из искусства ар-нуво, обозначающий изгибающуюся, волнистую линию, которая является характерной чертой этого стиля.
– Я не встречался с отцом, – тихо, но чётко сказал я, с трудом выдавливая слова сквозь ком в горле. – Он не знает что я в Лондоне.
– Ага, конечно, – он фыркнул, с наслаждением затягиваясь сигаретой и выпуская дым мне прямо в лицо. – Ты просто решил спрятаться в занюханной кофейне своего приятеля. Очень убедительно. Играешь в бедного родственника? Или отрабатываешь роль приманки?
– Я не играю ни в какие игры, Зейн.
– Ложь! – он резко выпрямился, оттолкнувшись от стены. Его лицо внезапно исказила ярость. – Ты всегда мне лгал! Делал вид, что тебе не всё равно. А на самом деле тебе просто было на меня плевать!
Он сделал шаг вперёд, а я невольно отступил. В его глазах пылал такой огонь, что казалось, он может испепелить всё на своём пути.
– А теперь ты здесь. И всё по твоей милори началось. Это только твоя вина.
– Что началось? – спросил я, чувствуя, как холодный страх сковывает меня. – Что ты натворил, Зейн?
Он усмехнулся, и это было ужаснее любой угрозы.
– Узнаешь. Вместе со всеми. А теперь проваливай. У меня к твоей любимой компании ещё есть дела.
Он развернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворился в темноте переулка. Я остался стоять один, с дрожащими руками и с одной-единственной мыслью в голове: он не просто ненавидит меня. Он возлагал на меня вину за что-то очень страшное. И что бы это ни было, последствия уже были необратимы.
Я стоял, пока звук его шагов не растворился в ночном гуле города. Переулок внезапно стал казаться огромным и безжалостно пустым. Слова Зейна висели в воздухе, ядовитые и тяжёлые. «Это только твоя вина». Что он имел в виду? Кража в «Хартман»? Было ли это его местью за моё бегство? Или за что-то ещё, о чём я не догадывался?
Я медленно повернулся и побрёл обратно к «Очагу», но теперь каждый шаг давался с трудом. Встреча с братом не принесла облегчения – только глубже вогнала шипы вины и страха. Он был не просто озлоблен. Он был одержим. И я, сам того не желая, стал мишенью в его войне против нашего прошлого.