– Хорошо. Я подумаю.
– Думать тут совершенно не о чем! Он ведёт себя как режиссёр, который хочет полного контроля. Любое отступление от его сценария может всё испортить. Или… наоборот, спровоцировать на откровенность. Мне нужно немного поспать, поэтому спокойной ночи, моя маленькая Золушка на звёздном балу. Держи меня в курсе. И ДУМАЙ ГОЛОВОЙ, А НЕ ТОЛЬКО СЕРДЦЕМ.
Я положила телефон на грудь, чувствуя его лёгкую тяжесть. Тревога никуда не делась, но она больше не была слепой и всепоглощающей. У неё появились контуры, а значит – и точки опоры.
Перевернулась на бок и закрыла глаза, уже не видя за ними чёрного поля и синеватого света. Вместо них я представляла себе обсерваторию. Не страшную, а просто старую. И себя – не бегущую в панике, а осторожно подходящую к двери. А где-то в тени, за углом, – Аманду, сверлящую взглядом экран телефона, готовую ворваться по первому сигналу.
Это был не идеальный сценарий. Но он был моим. Спустя недолгие десять минут, я снова провалилась в сон – поверхностный, тревожный, он был другим. Совсем другим.
Тьмы и погони не было. Было ощущение… сумерек. Длинные, мягкие тени, золотистая пыль в воздухе, будто от заходящего солнца. Я стояла не на поле, а в каком-то старом, тихом парке. И кто-то держал меня за руку.
Это был парень. Я знала это – по ощущению, по силуэту, который был выше меня. Но его лицо было скрыто. Не маской, не тенью. Оно просто не фокусировалось, как будто затянутое лёгкой, солнечной дымкой. Я пыталась присмотреться, но чем больше вглядывалась, тем больше расплывались черты, оставались только общие впечатления: тепло и спокойствие, исходящее от него.
Его рука была тёплой и твёрдой. Он не сжимал моё запястье, как Адам утром, а держал с невероятной нежностью. Он что-то говорил. Голос был тихим, ровным, успокаивающим. Я не могла разобрать слов – они тонули в общем гуле парка, в шелесте листвы. Но интонацию я слышала. Он что-то объяснял. Рассказывал. Уверял в чём-то важном.
И я слушала. Не напрягаясь, не пытаясь понять. Просто стояла, чувствуя тепло его руки в своей, и смотрела куда-то мимо его размытого лица, на позолоченные стволы деревьев. Внутри не было ни тревоги, ни паники. Только это странное, глубокое чувство облегчения. Как будто долгий, изматывающий путь наконец-то закончился, и можно просто стоять и слушать, как кто-то говорит тебе тихие, важные вещи.
Потом он медленно, не отпуская моей руки, начал вести меня по аллее. И я совсем не сопротивлялась, но…
Я проснулась не от рывка, а плавно, словно всплывая из глубины тёплой воды. В комнате было светло. Лежала на спине и несколько секунд просто дышала, пытаясь удержать остатки того ощущения – тепла в ладони, голоса, который ничего не требовал.
Но реальность быстро вернулась, холодная и чёткая. Парк испарился. Тёплая рука растворилась. Остался только контраст – жуткое поле из первого кошмара и этот тихий, залитый солнцем парк из второго.
Я подняла свою правую руку и посмотрела на неё. На запястье ещё виднелись чуть побледневшие полосы от пальцев Адама. А во сне… во сне другая рука держала её совсем иначе.
– Влюблённые, если бы кто-то так держал меня за руку, я бы больше никогда не стала ее мыть, – смущенно прошептала в тишину комнаты.
Мамин расклад показывал встречу и любовь. Показывал выбор. А моё подсознание, будто отвечая ему, нарисовало два возможных пути.
Я сжала ладонь в кулак, ощущая, как ногти впиваются в кожу. Второй сон не дал ответов. Но он дал чувство, что где-то существует вариант, где не страшно. И ради того, чтобы его найти, может быть, стоит рискнуть – но не своей безопасностью, а только своим представлением о том, как должна разворачиваться тайна.
Утро стало тяжёлым испытанием. Оно было похоже на попытку двигаться сквозь густой, сладкий сироп, который залил не только голову, но и всё тело. Я совершенно не выспалась. Два сна, такие разные, бились в сознании, как бабочки в стеклянной банке, оставляя за собой след из обрывков чувств – ледяного ужаса и того, странного, тёплого спокойствия. Глаза слипались, веки налились свинцом, а в висках мерно стучала тупая, знакомая боль.