– Слушай, Агафья. Слушай, что люди говорят. Кто к купцу тому ходил, кто с ним шептался, кто на него зло держал. Может, бабы языками мелят чего. Может, дети проболтаются. Может, тот, кто убил, сам себя выдаст. Ты мне и скажешь.
– Я – вам? – удивилась. – А как же Ипатий? Сыск же…
– Ипатию я скажу одно. Ты мне – другое. Два уха – хорошо, три – лучше.
Он полез за пазуху, вытащил кошель. Тяжёлый, звякнул.
– Это задаток. Сделаешь дело – ещё получишь.
Я отшатнулась.
– Не надо мне денег, Родион Павлович. Я не за деньги.
– А зачем?
Я и сама не знала. Ветер дунул, берёзы зашумели. И вдруг я поняла.
– Мне правда эта тоже нужна, – говорю. – Сама не знаю почему, а нужна.
Воевода усмехнулся в усы.
– Ну, смотри. Твоя воля. Тогда иди. Завтра с утра начинай.
Я пошла назад. Уже светало. У Параскевы Митьку забрала – спит, слава тебе Господи, жар вроде спал маленько. Прижала его к себе, сидела, думала.
Амулет тот, медвежий клык… Где я его ещё видела? Мелькнуло что-то в памяти, да ушло. Не вспомнить.
А потом как громом ударило.
Григорий. В день, когда уходил, он перебирал вещи. Я зашла в горницу – он что-то в мешок прятал, быстро так. Я тогда не пригляделась, мало ли что мужик с собой берёт. А сейчас вспомнила: блеснуло что-то. Белое. В серебре.
Господи Иисусе, не дай мне сойти с ума.
Я полезла в сундук, где Григорий рубахи держит. Перерыла всё. На дне, под холстиной – маленький узелок.
Развязала. Пальцы не слушались.
Там лежал точно такой же клык. Медвежий. В серебре. С птицей-человеком.
Августа в 19 день
Нынче приходил Ипатий. Расспрашивал, что я видела, что знаю. Я сказала: ничего не видела, ничего не знаю. Купца видала издали, и всё тут.
Он ушёл недовольный.
А вечером приползла Дарья-шептуха. Сама еле жива, трясётся вся. Шепчет: