– Ничего, научишься. Грамотный?
– Грамотный. Мать выучила.
– Хорошо. Будешь в кружке заниматься. А пока – вот, возьми.
Он протянул Алексею тонкую брошюрку в серой обложке.
– Что это?
– Ленин. «Что делать?». Наша программа. Прочитай – поймёшь, за что боремся и как.
Алексей взял брошюрку, повертел в руках. Бумага была серая, шрифт мелкий, но слова на обложке жгли огнём: «Что делать?».
– Прочитаю, – сказал он.
– И ещё, – товарищ Андрей понизил голос. – Мы тут боевую дружину создаём. На всякий случай. Если власть не захочет уходить по-хорошему, придётся помогать по-плохому. В дружину пойдёшь?
– Пойду, – сказал Алексей, не колеблясь.
В эту минуту он вдруг вспомнил офицера в карете. Его сытое, усталое лицо. Его бобровый воротник. И подумал: придёт время, посмотрим, кто кого.
6
В тот же вечер, на другом конце Петрограда, в роскошной квартире на Фонтанке, Яков Соломонович Левин спорил о судьбах России.
Квартира принадлежала присяжному поверенному Натансону, старому другу отца. Собрались тут люди солидные – адвокаты, профессора, журналисты. Пили чай с вареньем, обсуждали последние новости.
– Господа, – говорил Натансон, разливая чай. – Положение серьёзное. Дума распущена, министры меняются как перчатки, Распутин этот… Прости Господи, что приходится о таком говорить в приличном доме.
– Распутин – следствие, а не причина, – возразил профессор истории Масловский, грузный мужчина с окладистой бородой. – Причина глубже. Кризис власти, кризис идеи. Самодержавие изжило себя.
– А что взамен? – спросил кто-то.
– Конституционная монархия, разумеется. Как в Англии.
– Поздно, – тихо сказал Яков Левин.
Все обернулись к нему. Яков был самый молодой в компании – тридцать пять лет, успешный адвокат, но в этих кругах всё равно считался мальчишкой.
– Что поздно, Яков Соломонович? – спросил Натансон.
– Поздно для конституционной монархии, – повторил Яков. – Маятник качнулся слишком далеко. Если самодержавие рухнет, власть не достанется либералам. Её подберут радикалы.
– Большевики? – усмехнулся профессор. – Помилуйте, у них в Думе одна фракция, да и та арестована.
– Не в Думе дело, – Яков покачал головой. – Вы бывали на заводах, Сергей Иванович? Видели, что там творится? Голод, холод, безысходность. Люди готовы на всё. Им не конституцию подавай, им хлеба подавай. А кто пообещает хлеб – за тем и пойдут.
– Большевики обещают хлеб? – усмехнулся профессор. – Они обещают мировую революцию.
– Обещают землю, – возразил Яков. – Фабрики – рабочим, землю – крестьянам. Это понятно народу. А конституция – это для интеллигенции.
– Вы слишком мрачно смотрите, Яков Соломонович, – заметил Натансон.
– Я реалистично смотрю. Я же меньшевик, – улыбнулся Яков. – Мы привыкли смотреть правде в глаза.
– Меньшевики, большевики, – махнул рукой профессор. – Какая разница? Всё равно все социал-демократы. В Европе такие партии давно работают в парламенте.
– В Европе, – вздохнул Яков. – А мы не Европа.