Нечаев рванул к выходу, но толпа стиснула его, а проклятая нога не давала быстро двигаться. Когда он выбрался на тротуар, серого плаща и след простыл. Только дождь хлестал по лужам, да редкие прохожие спешили по своим делам.
«Показалось? – подумал Нечаев. – Или нет?»
Он постоял минуту, промокший до нитки, потом махнул рукой и зашагал к управлению. Надо было торопиться. Времени оставалось мало. Он чувствовал это кожей – той самой кожей, которая за десять лет работы в уголовном розыске научилась чуять опасность за версту.
Золотое кольцо жгло карман.
Глава 3. Тени съезда
Москва встречала май холодным ветром с Москвы-реки и странным, тревожным оживлением у газетных киосков. Нечаев шел по Кузнецкому мосту, и привычная боль в ноге сегодня казалась особенно назойливой – к дождю, наверное. Апрель в этом году выдался слякотным, но люди уже щурились на робкое солнце, словно пробуя его на вкус после долгой зимы.
Он остановился у витрины гастронома № 1 на улице Горького и замер. Там, где еще неделю назад седоусый колхозник протягивал вождю сноп пшеницы, теперь красовалась банальная пирамида консервных банок. Портреты Сталина исчезли. Сначала из витрин, потом из кабинетов, потом из сердец – или не из сердец, кто знал? Нечаев вспомнил, как в сорок пятом, когда брали Берлин, они кричали «За Сталина!». А теперь это имя шептали на кухнях, оглядываясь на двери.
В управлении его ждал сюрприз. Едва он переступил порог, как из кабинета полковника Ступина высунулся перепуганный лейтенант:
– Павел Андреич, вас срочно. Сам…
Нечаев козырнул и вошел. Ступин сидел за столом, барабаня пальцами по зеленому сукну. Перед ним лежала раскрытая папка – дело Воронцова.
– Садись, майор, – голос у полковника был усталый, без обычной начальственной бодрости. – Курить будешь?
Нечаев удивился – Ступин никогда не угощал. Достал «Беломор», закурил, ждал.
– Ты вчера где был? – Ступин смотрел в стол.
– Дома, товарищ полковник. Нога разболелась.
– Врешь, Нечаев. – Ступин поднял глаза. – Ты был у Никитских ворот. В пирожковой. С кем встречался?
У Нечаева внутри похолодело. «Хвост». Все-таки «хвост».
– Спиртное употреблял? – неожиданно спросил Ступин.
– Никак нет. Пирожки с ливером.
– Дурак ты, Павел Андреич, – Ступин вдруг понизил голос, почти до шепота. – Дело закрыто. Подписано. Забыто. А ты лезешь. Ты хоть знаешь, кто этим делом интересуется на самом верху?
– Кто?
– Не скажу. Не могу. Да и, не поверишь. – Ступин встал, подошел к окну, заложил руки за спину. – Ты помнишь пятьдесят третий? Амнистию бериевскую?
Нечаев помнил. Март пятьдесят третьего. Смерть Сталина, суета в коридорах власти, а потом – указ от двадцать седьмого марта. Почти полтора миллиона человек вышли на свободу. Воры, уголовники, рецидивисты. Их выпустили валом, подчищая лагеря от «балласта» – подростков, баб, стариков, тех, кто зря ел казенный хлеб. А политических, «пятьдесят восьмую статью», оставили гнить дальше.
– Помню, – кивнул Нечаев. – Тогда преступность как поперла…
– Точно, – обернулся Ступин. – Поперла. А знаешь, кого еще выпустили? Немцев. Военнопленных, специалистов, которые на наши заводы работали. И кое-кто из них… остался. Не в лагерях, а при делах. При очень секретных делах.
Нечаев молчал, переваривая.
– Твой Воронцов, – продолжил Ступин, – он в сорок пятом в Германии был. В Тюрингии. С группой трофейщиков. Они там такое нашли… Короче, – он резко повернулся, – забудь про это дело. Ради себя же. И ради дочки.
– А Гуревич? – вырвалось у Нечаева.
– Кто? – Ступин прищурился.
Нечаев понял, что проговорился. Ступин не знал фамилии. Или делал вид, что не знает.
– Никак нет, товарищ полковник. Ошибся.