Нечаев сжал кольцо в кармане. Ключ. От чего? От сейфа? От тайника? Или просто символ, который должен был привести следователя к Гуревичу?
– Почему вы сразу не пришли? – спросил он.
– Я только вчера узнал, что Павла убили. – Гуревич сглотнул. – Сижу в своей каморке, слушаю радио. А там – сообщение: «Несчастный случай с видным ученым». Самоубийство, говорят. А я знал Павла. Он бы не застрелился. Никогда.
– Откуда такая уверенность?
Гуревич посмотрел на Нечаева долгим, тяжелым взглядом.
– Потому что мы вместе в Берлин входили. В сорок пятом. Я – военный переводчик, он – молодой специалист, лейтенант, в группе по поиску научных разработок. Мы там такое видели… такое, от чего стреляются, но не через десять лет, а сразу. Павел был крепче стали. Его лагеря сломать не смогли, а вы думаете, бытовая депрессия сломала? Нет, Нечаев. Его убрали. И убрали за то, что он слишком много знал про ту самую разработку.
– Какую разработку? – Нечаев подался вперед.
– Немецкую. «Проект Фау-3». – Гуревич понизил голос до шепота. – В сорок пятом наши нашли в Тюрингии подземный завод. Там делали не ракеты. Там делали то, что должно было заменить уран. Какое-то вещество, которое может дать энергию без атомного реактора. Или бомбу, которая не оставляет радиации. Павел тогда с ума сходил от восторга. А потом пришли люди из «Смерша», все документы забрали, немцев-ученых вывезли, и проект засекретили так, что сам Берия, говорят, не все знал.
Нечаев молчал, переваривая услышанное. Трофейные разработки, немецкие ученые, закрытые НИИ – это была его стихия. Он знал, что после войны в Союз вывезли тысячи специалистов и вагоны документации. Знал, что многое до сих пор лежит под грифом «Сов. секретно». Но чтобы замена урану? Это пахло не просто уголовщиной. Это пахло изменой Родине в особо крупных размерах.
– И кто сейчас этим занимается? – спросил он.
– А вот это, Нечаев, вам и предстоит узнать. – Гуревич поднялся, поправил кепку. – Я свое дело сделал. Кольцо передал. Дальше вы.
– Стойте, – Нечаев тоже встал. – Где вы остановились? Как вас найти?
– Не надо меня искать. – Гуревич уже шел к выходу. – Если понадоблюсь – сам найду. Берегитесь, майор. Вас, наверное, уже ищут. Ступин ваш – он не просто так дело закрыл. Он прикрывает кого-то. Или боится кого-то. А люди, которые боятся, – опасные люди.
Дверь пирожковой хлопнула. Нечаев остался стоять посреди чада и вони, сжимая в кармане золотое кольцо с гравировкой «Берлин, май 45-го».
Он вышел на улицу, когда морось сменилась мелким, противным дождем. Закурил, прикрывая «Беломор» ладонью. В голове гудело.
Воронцов работал в НИИ-42. Надо туда. Но как? Просто так, с улицы, в режимный объект не войдешь. Нужен официальный запрос, санкция прокурора. А Ступин санкцию не даст. Ступин вообще, кажется, сделает все, чтобы Нечаев к этому делу больше не подходил.
Значит, нужно идти в обход.
Нечаев докурил, бросил окурок в урну и заковылял к остановке. Надо было заехать в управление, сделать вид, что смирился с закрытием дела. А вечером… вечером он навестит кое-кого из старых знакомых. Тех, кто еще помнил Берлин сорок пятого.
Троллейбус подошел сразу, набитый битком. Нечаев втиснулся на заднюю площадку, ухватился за поручень. Рядом терлись двое парней в узких брюках и ярких галстуках – стиляги, мать их. Один, с усиками, как у таракана (точно, как тетя Клава говорила), громко обсуждал с приятелем какую-то пластинку.
– Ты слышал? Эллингтон! «Караван»! У Козлова на Кропоткинской будет вечеринка. Девчонки будут, американские трофейные фильмы покрутят. Приходи.
Нечаев отвернулся к окну. За мокрым стеклом плыла Москва – серая, усталая, но уже чувствующая приближение весны и чего-то еще. Чего-то, что называли «оттепелью».
Он вспомнил Настю. Усики, как у таракана. Неужели она с такими якшается? Надо будет вечером поговорить строго. А пока – работа.
Троллейбус дернулся, остановился. Народу набилось еще больше. Нечаев почувствовал вдруг острую боль в ноге и чей-то пристальный взгляд в затылок. Он резко обернулся.
В толпе мелькнуло знакомое лицо. Человек в сером плаще, с газетой под мышкой, стоял у выхода и смотрел прямо на Нечаева. Взгляд был тяжелый, немигающий. На секунду их глаза встретились. Потом троллейбус качнуло, двери открылись, и человек вышел.