– По-ли-у-ре-та-но-вое покрытие, – протянула Стратег по ресурсам, Ничка, чей голос решал судьбу всех изобретений. Она водила пальцем по чертежу, будто по ведомости. – Что это за зверь? Из чего его добывать? За всю свою практику я с таким не сталкивалась.
– Вот именно, – тут же подхватила глава Металлургов. – Как и эти ре-зи-но-вые амортизаторы. Где мы их возьмём? Кто это выдумал?
– Человек извне поклялся предоставить технологии добычи и синтеза, – голос Вальки предательски дрогнул, сорвался.
– Человек извне? – язвительно усмехнулась Ничка. – С каких это пор Дети Гор стали полагаться на чужаков, а не на силу собственного разума и ресурсы своей земли?
– Верно! – рявкнул Вальд, ударив кулаком по столу. – Когда это мы начали плясать под дудку незнакомцев и забыли, что у нас своя голова на плечах? Он что, наш новый Верховный Инженер? Не смешите мои подшипники!
В зале поднялся гвалт. Вопросы сыпались градом, и под этим шквалом Валька всё яснее понимала глубину своего провала. Как она могла забыть главную, святую ценность своего народа? Самостоятельность. Ради чего предала этот принцип? Ослепла от блеска чуждой стали? Повелась на сладкие речи незнакомца, как последняя ученица на ярмарке?
– Главный принцип Гильдий – личное открытие! Личный прорыв! – перекрыла шум глава Инженеров, ее голос резанул, как ножовка по металлу. – Не ты это создала! Ты принесла готовое, как уличная торговка! Где твой вклад? Где твоя мысль?
Кулаки Вальки разжались. Она опустила голову, почти сломленная. Лишь где-то в глубине, в самом сердце, тлела последняя искра стыда и гнева.
– Довольно! – громоподобно, как сигнальный гудок, прозвучал голос Верховной Мастерицы. – Оператор Валька.
Та заставила себя поднять взгляд. Встречаться с этим ледяным, аналитическим взором было невыносимо.
– Ты контактировала с Чужаком у подножия, – заговорила Мастерица, и каждое её слово падало, как отлитая свинцовая дробь. – Эти знания… пахнут иным разумом. Чужой логикой. Ты предлагаешь нам поставить на кон нашу независимость, нашу идентичность, ради сомнительных схем, которые мы даже проверить не сможем? Сделать нас вечными должниками неизвестного благодетеля?
Она сделала паузу, дав словам впитаться, как едкому раствору в рыхлую породу. И затем вынесла приговор, чистый и беспристрастный, как вывод диагностического прибора:
– Ты – не новатор. Ты – посредник. А посредничество между своим народом и неизвестной силой – не доблесть. Это уязвимость.
Отчаянный, последний взгляд Вальки метнулся к семье. Она ждала поддержки. Хоть намёка, кивка, сжатой в кулак руки. Но мать смотрела в пол, её профиль был резок и неподвижен. Отец демонстративно отвернулся, разглядывая собственные, покрытые шрамами и окалиной, руки. А сестра Лика взирала на неё с ледяным, безжалостным укором, который был яснее слов: «Я всего добивалась сама. А ты… нашла короткий путь и опозорила нас всех».
Внутри всё перевернулось, как если бы платформа грузового подъёмника внезапно оборвалась. Валька до хруста сжала в руке свиток с так и не представленной турбиной. Гордо, с мёртвым, каменным лицом, она развернулась и вышла с арены, заставляя ноги двигаться медленно и плавно, как хорошо смазанные поршни. И лишь оставшись за тяжёлой дверью зала – сорвалась в позорный, неуклюжий бег, в единственное место, где могла спрятаться от всевидящих глаз, – в свою мастерскую.
В тишине, пахнущей машинным маслом, металлом и пылью, её накрыла волна гнева. Горячей, всепоглощающей, как пламя в топке. Она, словно ураган, ворвалась внутрь и швырнула проклятый тубус в угол, так что тот с глухим стуком ударился о ящик с инструментами. Слёз не было – лишь сухой, сжимающий горло спазм и жар унижения, прожигающий насквозь. Сама виновата. Повелась, как последняя простушка. Ослепла.
Стиснув челюсти до боли, она наклонилась, подобрала помятый свиток с турбиной и с силой потянула, чтобы разорвать его в клочья…