Они ведь… отказались от меня. Так легко, так буднично, будто отбрасывают никчёмный сор. Как будто я не был их братом, не сражался вместе с ними, не держал свет над миром. Одно слово – и меня больше нет. Меня стерли. Сбросили вниз, как ненужную вещь, и даже не оглянулись. И что хуже всего… я до конца не уверен, что заслужил это. Да, возможно, я ошибся. Да, я пошёл против того, что считал несправедливым.
Но разве в этом преступление?
Разве справедливость – грех?
Разве желание защитить Бога и его дары – падение?
Разве я был настолько презренным, чтобы меня вышвырнули без суда, без сострадания?
Иногда я думаю… а может все же я ошибся? Может, мой поступок, который тогда казался правильным, – всего лишь глупость, гордыня, ослеплённая жаждой быть правым? Может, я сам разрушил свой путь? Может, я сам толкнул себя в эту пропасть? Но тогда… почему же так больно от того, что Небеса даже не попытались протянуть мне руку? Я ведь любил их. Люблю по сей день. И, наверное, умру с этой любовью, как бы глубоко ни утонул во тьме. Я могу стоять в аду, на коленях перед самим Люцифером… а сердце всё равно будет стучать где-то там, в вышине. Но если они действительно так легко меня бросили… если для них я – пустое место… тогда почему я всё ещё тянусь к ним? Почему часть меня всё ещё надеется, что кто-то из них вспомнит обо мне? Позовёт? Скажет, что я не ошибкой был… а братом? Возможно, это и есть самая страшная пытка. Любить тех, кто отказался. Ждать тех, кто не придёт. Сомневаться в себе больше, чем в силе тьмы или света. И всё же… что если я всё ещё могу исправить то, что разрушил? Или… что если уже слишком поздно?»
Тронный зал Люцифера был не залом – бездной. Колонны из костей уходили в темноту, над которой висели тысячи огненных сфер – души, искрящиеся как звёзды, но кричащие, едва слышно, словно задыхающиеся. Пол был гладким, как стекло, отражая всё, что происходило наверху, будто приглашая Каэля взглянуть на самого себя – другого, падшего.
В центре зала – трон. Огромный, абсолютно чёрный, похожий на монолит ночи. На нём сидел Люцифер – величественный, спокойный, будто рождённый для этого места. Его глаза вспыхнули, когда Каэль переступил порог. И рядом с ним – Лилит. Она была воплощением искушения. Её тело – идеальное, стройное, покрытое полупрозрачной тканью, которая была больше намёком, чем одеждой. Волосы – чёрные, как смоль, ниспадали волнами по спине. Её губы изогнулись в хищной, плотоядной улыбке, когда взгляд Каэля скользнул по ней. Она смотрела ему в глаза так, как будто знала, что он чувствовал. И смеялась над этим. Её ухмылка была тихой победой. Каэль отвёл взгляд, стиснув зубы. Он почувствовал, как в груди что-то сжалось: то ли воспоминание о светлой чистоте Небес… то ли тёмное, сырое желание, которое он бы никогда не признал вслух. Демоны прекратили скандировать. Тишина опустилась, как ткань.
Люцифер поднялся.
– Каэль, брат мой, – голос его был глубоким, властным, но удивительно тёплым. – Сегодня ты покажешь миру свою силу и сами небеса содрогнуться, – он сделал шаг вперёд, – Покажи свету, кого они потеряли и как ошиблись на твой счет. Свету, который отвернулся от тебя…
Каэль поднял глаза. Сомнения давили, как гири. Пламя внутри трещало, сжигая остатки прежнего.
Люцифер протянул ему руку.
– Подойди. И присягни мне.
Каэль сделал шаг вперёд. А затем второй.
Лилит, не убирая своей хищной улыбки, склонила голову – как будто говорила:
«Ну что, ангелочек? Где же твой Бог?»
Каэль остановился в нескольких шагах от трона. Сердце грохотало, как барабан.
Он поднял голову. Вздохнул.
Тронный зал погас, будто кто-то потушил само пламя Ада.
Темнота сомкнулась над головами демонов, оставив лишь едва заметное свечение – красные жилы, пробегающие по полу, как сосуды огромного, древнего сердца. Каэль стоял в центре зала. Один. Хотя тысячи глаз наблюдали за ним из глубины тени. Люцифер поднял руку. И воздух затих. Даже пламя в факелах перестало дрожать.
– Настал час, – сказал он, и голос его был настолько глубок, что казалось, будто говорит сам Ад. – Живое станет мёртвым. Свет станeт тенью. Ангел станет демоном.