— А знаешь, что? — Ее голос звенел от обиды. — Я иду домой.
Она сунула ему в руки его сумку и, развернувшись, разве что не бросилась прочь вдоль канала. Юкке в легком недоумении глядел на то, как стремительно она удаляется и как подпрыгивают при ходьбе ее черные косички.
Это что-то новенькое: он — и вдруг оставлен Бо. Всего лишь из-за глупой шутки.
«Отлично! — возрадовался Голос. — Теперь потрещим».
***
Ветер возле канала был немилосерден и пронизывал насквозь, особенно когда дело шло к зиме. Но Юкке и прежде не был чувствителен к холоду, а теперь и вовсе казалось, что в животе у него раскаленная печь и потроха послужили для нее чудным топливом.
— Когда ты уберешься? — спросил он у Голоса, продолжая брести вдоль гранитной набережной.
«Как только, так сразу. Только дельце одно обстряпаем».
Юкке тяжко вздохнул. Это было невероятно, но в то же время так походило на все, что с ним приключалось. Обстоятельства, которые возникали сами собой и на которые он никак не мог повлиять. Прими и смирись — словно говорила сама жизнь, и он послушно плыл по течению. В его воле было лишь выбирать, как плыть: на животе или на спине. Или опустить голову пониже и утопиться.
— Что тебе нужно?
«Сущий пустяк, ну как всегда».
Голос напоминал тех типов, что около железнодорожной станции предлагают сыграть в наперстки, и Юкке сразу подумал о цене, которую с него взыщут.
— Я должен тебе что-то отдать? Заплатить?
«Никаких жертв, любезный Юкке. Никакой крови и плоти. Лишь немного твоих человеческих усилий, самую малость. А я подсоблю».
Мимо с грохочущим перестуком колес промчался расписной трамвай. Противоположный берег канала хоть и не был далек, но скрывался в густом тумане — там располагалось здание префектуры и мемориальные колонны, на которые летом съезжались поглазеть всякие простаки из провинции. Еще перед зданием префектуры находилась площадь, с которой его родители под разноголосый хор провожающей толпы собирались отправиться в путешествие. Они были картографами.
— Что нужно делать? — уныло спросил Юкке, когда понял, что угомонившиеся было внутренности снова начали подавать признаки неправильной жизни.
«Есть одна особа. — Голос вдруг зазвучал иначе, куда вкрадчивее и тише. — Она сейчас здесь, среди смертных. Сбежала, потому что любит свои цветы, драгоценные розы, больше всего на свете. А мне ну позарез нужно ее вернуть. У меня без нее кое-что не клеится».
— Она твой садовник? — рассеянно поинтересовался Юкке, безрадостно прикидывая, как ему в городе, где не так давно насчитали четыреста пятьдесят тысяч жителей, отыскать одного конкретного человека. Пускай и известно, что это женщина.
«Она сама – мой самый прекрасный Цветок».
— Почему я опять хочу есть?
Голос глумливо рассмеялся.
«Потому что я всегда голоден. Всегда. Так что привыкай, что есть ты будешь много и пища эта, на твой взгляд, будет отвратна. На самом деле, я бы не отказался от доброго куска падали, той, что воняет за версту. Но уж не буду изводить тебя, пожалею».
Юкке остановился и в приступе дурноты оперся на парапет. Наверное, стоит повернуть к дому: Лунни наверняка подает на обед то, чему порадуется сейчас его желудок. Но прежде он был намерен прояснить ситуацию.
— Что мне сделать, чтобы ты убрался?
«Мне нужно, чтобы ты нашел и поймал беглянку».
— А когда поймаю? — Юкке понизил голос, заметив, что на него бросают недоуменные взгляды прохожие. — И как изволишь ловить? В мешок? В клетку?
«Грубая сила не понадобится — только коварство. Чтобы заставить ее покинуть тело, которое она выбрала в качестве вместилища, нужно будет украсть ее поцелуй».
— Тело, которое она выбрала, как выбрал ты?..
«Да, — прошелестел Голос, довольный их взаимопониманием. — Как только она покинет смертную, здесь уже дело будет за мной, и я оставлю тебя, на радость нам обоим».
Юкке смотрел на мутные, зеленые воды канала. Говорят, они невообразимо грязны.