– Ну, истории тут хватает, – загадочно заметила Марина, сворачивая на мощеную булыжником улицу, которая вела к центру. – И не вся она на поверхности. Как штукатурка, знаешь ли. Снимешь один слой – а под ним другой. И не факт, что красивый.
Настя не ответила. Они подъехали к небольшому двухэтажному дому из темно-красного кирпича с вывеской «Под черёмухой». Из распахнутой двери пахло свежей выпечкой и зерновым кофе.
– Вот и мое царство, – с гордостью сказала Марина, выключая двигатель. – Жить будешь у меня, на втором этаже. Отдельная комнатушка, вид на сад. Устроит архитектора с большими запросами?
– Устроит, – Настя почувствовала, как впервые за долгие месяцы уголки её губ дрогнули в настоящей, невымученной улыбке. – Спасибо, Мар.
Комната оказалась маленькой, но удивительно светлой, с низким потолком и окном во фруктовый сад, где голые ветви яблонь и вишен застыли в ожидании зимы. Вещи Настя распаковывала нехотя, будто боялась пустить здесь корни. Положила на комод единственную личную вещь – старую фотографию в деревянной рамке, где она, лет девяти, сидит на плечах у отца на фоне ещё не разрушенной усадьбы Рощиных. Отец улыбался во весь рот. Тогда он ещё верил, что всё можно сохранить.
Спустившись вниз, в кофейню, она застала Марину за стойкой, где та с азартом взбивала молоко для капучино.
– Садись, сейчас будет фирменный «Возвращенческий» – с сиропом из тёрна и взбитыми сливками, – скомандовала Марина. – Рассказывай. Но по-честному.
Кофейня была пуста в этот предвечерний час. Только в углу дремал старик с газетой на коленях. Настя села за столик у окна, за которым начинал сгущаться сиреневый осенний сумрак.
– Что рассказывать, Мар? Всё как у всех. Работала день и ночь, строила карьеру. Думала, это важно.
– А оказалось?
– Оказалось, что можно идеально знать ГОСТы и СНИПы, выигрывать тендеры и делать безупречные проекты, но в один момент всё это становится бессмысленным, – Настя крутила в пальцах ложку, глядя, как та ловит отсвет медного абажура. – Когда понимаешь, что твою работу купили не для того, чтобы её воплотить, а для того, чтобы положить в стол и получить откат. Или чтобы изуродовать её «креативными» правками какого-нибудь олигарха-недоучки. Я устала быть высокооплачиваемым декоратором.
– И сбежала сюда, спасать нас от духовной нищеты, – усмехнулась Марина, ставя перед ней высокую кружку с ароматным паром.
– Не смейся. Для меня этот проект – последний шанс. Не на карьеру, – Настя сделала глоток, и терпкий, с горчинкой вкус напитка разлился теплом. – А на то, чтобы снова почувствовать, зачем я вообще этим занимаюсь. Чтобы что-то сохранить, а не имитировать.
Марина села напротив, и её лицо стало серьезным.
– Понимаешь, Насть, тут не всё так просто. Дом Рощина… он давно стоит. Полуразрушенный. Местные его и домом-призраком зовут. И не только из-за вида. Там история тёмная.
– В каком смысле?
– В прямом. После революции там чекисты располагались. Потом – детский дом, который сгорел при странных обстоятельствах в пятидесятых. Потом – склад, потом вообще ничего. Говорят, места там нехорошие. И последний частный владелец, ещё в девяностых, сбежал отсюда, сломя голову, что-то бормоча про «письма в стенах».
Настя почувствовала легкий холодок под лопатками, но тут же отогнала суеверия.
– Мифы и легенды. Старые дома всегда обрастают ими. Это даже хорошо – добавляет атмосферы будущему центру.
– Может быть, – Марина не стала спорить. – Но есть и более земные проблемы. Контракт на каменные работы и сложную реставрацию фасада выиграла местная мастерская. «Камень времени». Хозяин – Илья Савельев.
– И что в нем особенного?
– Савельевы – старинная семья в Кожино. Каменщики, резчики. Дед Ильин ещё эти самые наличники на доме Рощина резал, поговаривают. Но отец Ильи, Олег… с ним была какая-то тёмная история. Что-то связанное с растратами, кажется. Старик сейчас почти отшельником живёт, мрачный как туча. А Илья… Он сам – характер. Бывший военный, вернулся несколько лет назад, мастерскую открыл. Делает всё блестяще, руки золотые, но нрав… Говорят, упрямый как осёл и принципиальный до безобразия. Слово «компромисс» для него ругательное.