– Прекрасно, – Настя вздохнула. – Значит, будет с кем поспорить о методиках.
– А ещё есть инвестор, – продолжила Марина, понизив голос. – Не местный. Московский. Петр Ковалёв.
Имя ударило по воздуху, как хлопок двери на сквозняке. Настя замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.
– Кто? – спросила она слишком тихо.
– Петр Ковалёв. Застройщик, инвестор. Именно он выкупил права на дом и выбил финансирование на реставрацию под культурный центр. Очень… представительный мужчина. Был тут на встрече с мэром пару недель назад. Все бабушки на районе до сих пор вспоминают его костюм.
У Насти зазвенело в ушах. Совпадение? Невозможно. Тот самый Пётр. Человек, который когда-то сказал ей, что «талант должен быть практичным», и который предпочёл её проект – их общий проект! – сделке с сомнительным чиновником. Человек, с которым у неё была короткая, ослепительная и в итоге унизительная история. Что ему нужно здесь, в этой глуши? Месть? Или просто выгодное вложение, и её имя всплыло случайно?
– Ты его знаешь? – пристально глядя на неё, спросила Марина.
– Мы… пересекались по работе в Москве, – с трудом выдавила Настя, надеясь, что голос не выдаст внутренней бури.
– Маленький мир, – философски заметила Марина, но во взгляде её читалось понимание, что за этой фразой кроется нечто большее. – Ну что ж, завтра тебе предстоит встреча и с принципиальным каменщиком, и, возможно, со старым знакомым. А сегодня – отдых.
Но отдыха не получилось. Позже, оставшись одна в комнате, Настя стояла у окна и смотрела на тёмный сад. В голове крутились обрывки мыслей: провал в Москве, холодные глаза Петра, тёмная история дома, мрачный каменщик с тяжёлым наследием. Она приехала за спасением, а оказалась в паутине, сотканной из прошлого – и своего, и этого города.
Она подошла к чемодану и нащупала в боковом кармане маленький, потёртый блокнот. Её личный «дневник архитектора». На первой странице было написано: «Сохранить значит понять. Понять – значит почувствовать». Она открыла его на чистой странице и, взяв ручку, вывела дату. А потом, почти не думая, нарисовала контур дома с характерным фронтоном и эркером – Дома Рощина, каким она помнила его с детства. И каким видела на свежих, печальных фотографиях в техническом отчёте: с выщербленными стенами, заколоченными окнами и призрачной пустотой в глазницах проёмов.
За окном ветер усилился, зашелестел голыми ветвями, словно торопясь рассказать какую-то старую, забытую историю. Настя вздрогнула, почувствовав внезапный, иррациональный холод. Ей показалось, а может, и не показалось, что в глубине сада, за кружевом ветвей, на мгновение мелькнул слабый, жёлтый огонёк – будто в окне дальнего флигеля. Но, приглядевшись, она увидела только густую, непроглядную тьму.
Она закрыла блокнот. Завтра. Завтра она впервые за десять лет ступит на порог этого дома. Не как турист, не как ностальгирующая горожанка, а как тот, кто должен вдохнуть в него жизнь. Или разгадать его тайны. Или стать его следующей жертвой. Эта мысль, тревожная и неотвязная, засела где-то глубоко внутри, когда она ложилась в чужую, пока ещё неудобную кровать.
А за стенами дома, в сыром октябрьском мраке, старый город спал, храня под слоями времени и штукатурки свои письма. Ожидая того, кто начнёт их читать.
Утро началось с обманчивого осеннего солнца, которое заливало комнату Насти жидким янтарём. Она проснулась с ощущением странной пустоты, как будто её московская жизнь осталась где-то за горизонтом, в другом измерении. Первым делом проверила телефон – ни новых сообщений, ни рабочих писем. Тишина была оглушительной. В Москве в это время уже кипел день: конференц-звонки, беготня по инстанциям, нервный кофе из бумажных стаканчиков. Здесь же было слышно лишь карканье ворон в саду и отдалённый гудок поезда.
Марина, уже бодрая и пахнущая корицей, накормила её завтраком – сырники с малиновым вареньем собственного приготовления.
– Не смотри на меня так, как на врага, – сказала она, заметив, как Настя ковыряет вилкой в тарелке. – Поешь. Сегодня тебе понадобятся силы. Илья Савельев – не тот, с кем можно встречаться на голодный желудок. У него взгляд бурового сверла.