Серый кивнул. Он привык высматривать опасность в степи, но теперь ему предстояло искать её среди людей. Это было новым испытанием.
– Мне твоя чуйка нужна, паря, – добавил Микула. – Ты видишь то, что другим невидимо. На границе это спасает жизнь. Здесь может спасти честь.
Тяжёлые двери распахнулись, и Серый шагнул вслед за воеводой в княжеские хоромы.
Внутри пахло воском и ладаном. Воздух был густой, как в церкви. Свет свечей дрожал на резных стенах, и каждый отблеск казался живым. Серый скользнул взглядом по присутствующим. Бояре сидели по сторонам – молчаливые, но глаза их бегали. Один шептался с соседом, прикрывая рот рукавом. Другой смотрел прямо, но слишком пристально, будто проверял, кто вошёл. В углу стоял молодой дружинник, и рука его то и дело касалась рукояти меча.
На столе перед князем лежали свитки, но он их не читал. Лицо спокойное, но пальцы медленно постукивали по подлокотнику – будто считали удары. Серый понял: князь волнуется. Микула поклонился. Серый остался чуть позади, молча, но глаза его бегали по хоромам. Он заметил, как один боярин отвёл взгляд, когда князь заговорил, а другой слишком поспешно закивал.
– Княже, дозоры наши слабы, – начал Микула. – На границе неспокойно. Дал бы ты мне ещё людей…
Князь поднял руку, прерывая его.
– Брат мой, Всеволод Стародубский, ныне нужду имеет, – сказал он, прищурившись. И смотрел он не на Микулу – на Серого. В глазах князя мелькнуло любопытство.
– Он отправил посла к Чёрному хану, – продолжал князь. – Половцы станут ему силой против соседнего князя. Они пройдут через мои земли. Так что, Микула, дозор держи, но не мешай им. Пусть проходят свободно.
Серый вздрогнул. Половцы – враги. Те, кого он высматривал ночами. Те, кто убивали дозорных. Те, кто оставили Ждана сиротой. А теперь князь велит пропустить их, словно друзей. В груди поднялась тревога.
«Как так? – думал он. – Врага в союзники? Ради междоусобной брани? Против своих же русичей?»
Он посмотрел на Микулу. Тот нахмурился, но промолчал. Взгляд князя снова скользнул к Серому. Он рассматривал юношу внимательно, будто пытаясь вспомнить что‑то важное. Линия скул, взгляд из‑под бровей, молчаливая стойкость – всё это будило в нём смутное воспоминание.
«Кого же ты мне напоминаешь, волчонок? – думал Ярополк. – Видел такие глаза… но где? На поле брани? В тереме? В детстве?»
Образ ускользал, как дым. Князь нахмурился, постукивая пальцами по подлокотнику. Он привык всё знать. А тут – загадка. Серый стоял спокойно, не догадываясь, что его взгляд пробуждает в князе тени прошлого.
Князь помолчал, будто взвешивая слова, и наконец сказал:
– Есть ещё просьба к тебе, воевода. Возьми с собой на приграничье боярского сына Вадима. Силы в нём много, да толку мало. В городе он только позорит отца драками. Пусть на границе силу свою применит.
Это была не просьба – приказ. Микула кивнул. Он знал: граница быстро покажет, кто чего стоит. Там Вадим либо сломается, либо станет воином.
Серый же, стоя позади, неожиданно почувствовал лёгкую радость. Вадим ему нравился – дерзкий, шумный, но живой. В нём было что‑то, что Серый понимал.
На следующий день, едва рассвело, отряд выехал обратно к заставе. Микула ехал впереди – молчаливый, сосредоточенный. За ним – Богдан и двое товарищей, оживлённо обсуждавшие рыковских девиц и сладость городской жизни.
– Да кабы у нас рядом бабы были, – донёсся до Серого голос Богдана, – жизнь бы веселее шла.
Замыкали отряд Серый и Вадим. Боярич то и дело бросал громкие реплики, будто хотел доказать, что ему не страшно:
– Ну и что, дозор? Думаете, половцы меня испугают? Ха! Я им покажу!
Серый молчал, но наблюдал краем глаза. Вадим сидел в седле уверенно, плечи широкие, руки крепкие. Но говорил он слишком громко – так говорят те, кто пытается заглушить собственные сомнения.
Микула, не оборачиваясь, бросил:
– На границе слова не помогут. Там сила нужна – да не в кулаках, а в терпении.
Вадим усмехнулся, но замолчал. Микула знал таких: бравада – это броня. Под ней всегда боль и желание доказать себе, что ты чего‑то стоишь.
К вечеру остановились на ночлег. Ночь была холодной. Все устроились вокруг костра. Серый и Вадим остались на догляде. Микула сидел чуть в стороне, точил нож, прислушиваясь. Вадим долго молчал, глядя в огонь. Потом его плечи опустились, будто тяжесть навалилась.