Настолько срочно, что даже выделил свой личный автомобиль с водителем и двух автоматчиков в придачу. Конечно, Альберту показалось странным, что в дорогу выехали на ночь глядя, тем более что до пункта назначения было не меньше пятисот километров. Но все разрешилось достаточно быстро.
Когда отъехали от части километров на двадцать, водитель заглушил мотор, а двое автоматчиков-СМЕРШевцев сноровисто заломили Кузнецову руки, сняли портупею с кобурой, вытащили из машины и поволокли в придорожный лесок.
Летчик понял все сразу. Он шел спокойно и лишь в конце, когда его поставили к толстенной березе и вскинули автоматы, спросил:
– За что ж меня так, без суда и следствия?
– А это тебе, гнида, знать не положено! – сказал один из вертухаев. – Стой, не дергайся, кому сказал!
Сдвоенная очередь ППШ прошила его навылет. Он упал лицом в снег. Гаснущее сознание улавливало последние звуки: веселую перебранку конвоиров, звук их удаляющихся шагов. Вот один из них окликнул водителя:
– Семен! Заводи…
Сухо треснули два выстрела, практически слившись в один. Два крупных тела упали в придорожные сугробы.
Осторожные шаги. Водитель остановился рядом с ним, наклонился, нашел на шее лучевую артерию. Удовлетворенно хмыкнув, положил что-то рядом. Потом прошел назад к дороге, сел в машину и уехал.
Кузнецов долго лежал, не в силах поверить в произошедшее с ним. Ночью ещё похолодало, и он элементарно замёрз. Тогда он встал на корточки, а потом сел. Расстегнул шинель, потрогал свою рваную на груди, мокрую от крови гимнастерку. В голове снова замутилось, но ненадолго. Потом Альберт увидел узелок, оставленный водителем. Развязал. Внутри была новая форма с капитанскими погонами, документы, его ТТ в кобуре с портупеей, пачка денег и фляжка со спиртом. В документах он нашел свое предписание и короткую записку:
«Уважаемый Альберт Николаевич! Поздравляю вас, вы прошли проверку делом. Никому ничего не говорите, живите, как жили. Все вопросы при личной встрече. Записку сожгите». Подписи не было.
Кузнецов ничему уже не удивлялся. Когда наступило утро, он переоделся, сжег записку и старую форму, выпил сто грамм, заел снежком и вышел на дорогу.
До конца войны Альберт прослужил на том аэродроме в тылу, куда был переведен по приказу полковника-особиста. На связь с ним так никто и не вышел, но Кузнецов постоянно чувствовал на себе чье-то пристальное внимание. А когда в пьяной драке он сломал челюсть местному замполиту, то его не посадили и не перевели в другой полк, а только скинули звездочку. Так и остался Алик Кузнецов старлеем до самого увольнения в запас. А в другой полк перевели замполита.
Закончилась война. Прошло еще немного времени, и Алик стал замечать за собой две странные особенности.
Во-первых, времени на сон у него стало уходить все меньше и меньше, пока сон не исчез совсем. А, во-вторых, чтобы попасть в какое-то место, пусть даже отдаленное весьма, ему не нужно было долго идти пешком или ехать на машине.
Сначала он думал, что сказываются последствия шока от ночного расстрела, и что часть пути просто выпадает из памяти. Но факты накапливались, и однажды он решился на эксперимент: побывать в ленинградской квартире, где прошло его детство, и где и сейчас жили его родители. Он собрался с мыслями, очень сильно пожелал, пожелал так, что без этого теперь и жизнь нельзя было представить, а потом открыл дверь и шагнул за порог своего офицерского жилища.
Ничего не произошло. Альберт оказался в длинном коридоре общежития, постоял немного, а потом вышел на улицу. Постоял, посмотрел по сторонам, открыл дверь подъезда и зашёл назад.
Сознание на секунду помутилось, а когда вернулось в полном объеме, то он увидел себя стоящим перед дверью ленинградской квартиры.
Тогда он не решился войти и вернулся тем же путём в свою комнату в общежитии, но потом, когда освоился, часто навещал родителей, придумывая различные командировки и поощрительные отгулы.
Альберт научился появляться в любом месте земного шара. Условий было два: желание переместиться и знание, что это место есть.
Время шло. Наступила хрущевская оттепель, и его демобилизовали.