Бокал опустел, Хофман поставил его на стол и тоже стал смотреть на лётное поле.
– Командир, как ты думаешь, почему нас всех отозвали назад? Возвращаются все, даже те, кто был в пятилетнем рейде. Какие будут твои соображения?
– Наверное, они получили приказ, – рассеянно промолвил Торн, думая о чём-то своём.
－ А если серьёзно, командир? Мы ведь только одни вернулись вовремя, а все остальные – по авралу! Такого раньше никогда не было.
– Эрик, мы с тобой вернулись из нашего первого рейда, а ты уже рассуждаешь: раньше! Раньше мы с тобой сидели в консервной банке и думали, что летим в рукав Персея.
– А ещё потом бегали по лесам, притворялись богачами и дрались с пауками.
– Да ладно, дрались. Скорее присутствовали при разговоре давних знакомых.
– А потом был Великий Суд и вся та мерзость, что всплыла наружу.
Торн не ответил. Он не хотел вспоминать это, то время, когда справедливость спустилась на Землю с неба, и чужие сильные руки задушили поганую гидру спятивших властелинов Земли. Чужие руки, не свои. Не справились сами, не хватило духу. И не важно, что именно их отряд собрал все неопровержимые доказательства, все имена преступников и координаты преступных лабораторий. На душе остался осадок, и время было не властно над ним.
– Ещё одна загадка, ещё одна проклятая загадка.
– Ты о чём, командир?
– Я о том, что все беспрекословно исполняют приказ. Это, конечно, хорошо, дисциплина и всё такое, но почему никто не спросил у начальства напрямую, что всё это значит?
– Но ведь ты же спросил?
– И что? Мне сказали: «Ваш корабль остаётся на Пороге до особых распоряжений». И ни слова больше. И ещё: мы ждём каких-то очень важных пассажиров…
– Только пассажиров нам ещё не хватало… – пробурчал Хофман. – Нашли, блин, карету с мягкими сиденьями!
Он собрался встать из-за стола, как вдруг у капитана запищал коммуникатор. Он поднёс его к уху, послушал и сказал:
– Идут наши пассажиры. Через пару минут будут здесь.
Облака над космодромом разбежались в разные стороны, и вдруг неумолимо сверкнуло полуденным светом Последнее Солнце. Его свет заиграл в стеклянных витринах, распался на блики на мокрых листьях деревьев.
Торн и Хофман повернули головы ко входу в кафе.
Их было трое. Среднего роста мужчина в генеральском мундире шёл под руку с женщиной. Чуть позади шагал высокий крупный мужчина в штатском костюме.
Мужчина в генеральском мундире был среднего роста, сухощав и подтянут – в нём чувствовалась та особая, пружинистая собранность, что выдаёт человека, привыкшего полагаться не на грубую силу, а на быстрый ум и молниеносную реакцию. На вид ему можно было дать чуть за тридцать, хотя уверенная пластика движений говорила о зрелости, намного превосходящей годы. Короткая армейская стрижка открывала аккуратный затылок и высокий лоб, а короткие чёрные волосы чуть завивались у висков.
Но главным, что сразу бросалось в глаза, были усы. Красивые, густые, с залихватским изгибом на кончиках кверху – они придавали его лицу выражение неуловимого лукавства. Казалось, этот человек только что сошёл со старинной гравюры или сыграл роль благородного авантюриста в приключенческом фильме. Однако стоило заглянуть ему в глаза – тёмные, глубокие, с прищуром человека, который видит вас насквозь за одно мгновение, – как становилось ясно: за этой усатой беззаботностью скрывается острый, как бритва, аналитический ум.
И всё же в следующую секунду он мог неуловимо измениться. Опустить взгляд, чуть расслабить плечи, тронуть губы в добродушной, даже простоватой улыбке – и вот перед вами уже не генерал, а свой в доску парень, каких полно в любой портовой забегаловке. Эта мгновенная смена масок, почти неуловимая для постороннего взгляда, выдавала в нём породу людей, для которых умение быть разным – главное оружие. Он шагал легко, чуть пружиня на носках, и во всей его фигуре сквозила готовность к любому повороту событий, будь то дипломатический приём или рукопашная схватка в тёмном переулке.
Тот, что держался чуть позади, ступал тяжело, но с той особенной, кошачьей плавностью, какая бывает только у людей, прошедших настоящую войну. Крупный, широкоплечий, с руками, которые, казалось, созданы не для того, чтобы носить саквояж, а чтобы сворачивать горы – или сворачивать шеи врагам. На вид ему можно было дать не больше пятидесяти, хотя жизнь нарезала на его лице глубокие борозды: у рта, у переносицы, у глаз, которые смотрели на мир с усталой, но неутраченной зоркостью.