– В дневнике… – он ткнул пальцем в обведённый красным абзац, его ноготь был грязным от архивной пыли. – Здесь… почти инструкция. Нужно найти ситуацию. Риск должен быть реальным. Не воображаемым. Но… не фатальным. Смертельная угроза, от которой есть шанс увернуться, если Он подскажет. Тогда Голос проявится снова. И если я услышу его в третий раз подряд… если я войду в опасность уже зная, что ищу ответ… тогда, возможно, он ответит.
– Нет! – слово вырвалось у Лизи не как возражение, а как крик. Инстинктивный, животный. Она резко захлопнула дневник, прижав ладонью переплёт, как будто могла таким образом похоронить идею внутри. Пыль взметнулась облачком в луче фонарика. – Ты хоть понимаешь, что только что сказал?! «Создать опасную ситуацию» – это не инструкция, это манифест самоубийцы! Это игра в русскую рулетку с существом, о котором мы ничего не знаем, кроме того, что оно ломало жизни!
– Лиза, – Артём обхватил её руки, лежащие на дневнике. Его ладони были горячими, сухими. – Это не безумие. Это… эксперимент. Контролируемый эксперимент. Я не собираюсь прыгать с моста или подкладывать голову под поезд. Но послушай. Вот, например, заброшенная стройка на окраине, та, что в моей же газете описывали. Там ветхие перекрытия, периодически падают куски бетона. Риск есть. Реальный. Но его можно минимизировать. Надеть каску. Осмотреть место днём. Рассчитать. Это не фатально. Но для Голоса… для него это может быть достаточно.
– А если Голос не появится? – её голос дрожал от ярости и страха. – А если ты просто провалишься один в тёмный подвал и сломаешь ногу? Или если он «ответит» чем‑то таким, что сломает тебя здесь, – она ткнула пальцем ему в висок, – навсегда? Мы только-только нашли нить! Давай поищем другие способы! Может, в этой его книге, «О голосах, что ведут», есть другие ключи! Может, были другие люди, другие записи!
Он отстранился, его руки отпустили её. В его глазах была не злость, а усталое упрямство человека, который увидел единственный путь и уже мысленно ступил на него. Он снова открыл дневник, аккуратно отодвинув её руку, нашёл страницу и зачитал вслух, медленно, вдавливая каждое слово в тишину зала:
«…Но знай: страх – худший советчик и глушитель. Голос откликается не на истерику, не на панику жертвы. Он откликается на холодную решимость. На осознанный выбор войти в тень, имея при этом светильник воли. Он отвечает на вызов, а не на мольбу.»
– Видишь? – спросил Артём, закрывая книгу. – Это не призыв к слепому безрассудству. Это… ритуал. Проверка на прочность. И проверка его реальности. Если я прав, и Голос – не галлюцинация моего стресса, а некий… механизм, то он сработает по описанным правилам. А если я ошибаюсь… – он горько усмехнулся, – то я просто лишний раз докажу сам себе, что сошёл с ума. И успокоюсь. Или лягу в психушку. В любом случае, это будет ответ.
Его логика была пугающе стройной, железной. Она строилась на внутренней необходимости знать, даже ценой разрушения. Лиза видела, как в нём борются две силы. Журналист – азартный, одержимый, готовый на всё для раскрытия тайны, для большой истории. И человек – напуганный, сбитый с толку, отчаянно цепляющийся за любую логику, лишь бы объяснить кошмар, ворвавшийся в его жизнь. И сейчас журналист побеждал, подавляя инстинкт самосохранения под благородным лозунгом «истины».
Молчание между ними затянулось. Лиза смотрела на его упрямый подбородок, на тень ресниц, падающую на щёки. Она думала не о Голосе. Она думала о нём. О том, что если он сейчас уйдёт один, он может не вернуться. Или вернуться сломанным. И мысль об этом была невыносима. Она появилась внезапно, ясно и неоспоримо.
– Я пойду с тобой, – сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как гвоздь, вбитый в доску. – Если ты действительно решишься на это безумие… я не позволю тебе быть одному там.
Артём резко поднял на неё глаза. В них мелькнуло сначала недоумение, потом протест.
– Лиза, нет, ты не…
– Не смей говорить, что это не моё дело! – перебила она, и в её голосе впервые зазвучала не архивная сдержанность, а сталь. – Ты пришёл сюда. Ты вовлёк меня. Ты показал мне это. Теперь это и моё дело тоже. Или ты думаешь, я смогу потом сидеть здесь, среди этих полок, и просто гадать: жив ли он? Сошёл ли с ума? Нашёл ли ответ? Я не смогу.