– Ещё один, – голос Лизы был напряжённым.
Пятый шаг он сделал быстро, почти бросился вперёд, поддавшись импульсу – может, так спровоцировать? Нога ступила на пустоту, тело наклонилось…
Лизины руки схватили его за плечи и оттащили назад. Он споткнулся о мат и рухнул на подушки, срывая повязку.
– Ничего, – выдохнул он, глядя в потолок, затянутый паутиной. Ни шёпота. Ни холода. Ни намёка на чужое присутствие. Только стук собственного сердца и разочарование, горькое, как полынь.
– Попробуй ещё раз, – настаивала Лиза, сама не веря в успех. – Войди в образ. Представь, что это не подсобка, а край крыши. Что внизу – не маты, а асфальт. Напугай себя по‑настоящему.
Он попытался. Снова и снова. Он представлял пропасти, падающие конструкции, мчащиеся машины. Он даже, по её сценарию, споткнулся на расставленных ею «ловушках» из коробок, когда она неожиданно дёргала одну из них. Он падал, вздрагивал от грохота метронома, облитый холодной водой, вскакивал в темноте, когда она вырубала свет.
Ничего.
Голос молчал. Абсолютно. Беспросветно.
Он сидел на полу, спиной к холодной стене, сняв повязку. Волосы были влажными от пота, рубашка прилипла к спине. В его глазах, уставших и пустых, было не разочарование – а подтверждение.
– Не срабатывает, – сказал он, и его голос был плоским, лишённым эмоций. – Я был прав. Нужна не игра. Нужна настоящая угроза. Не имитация для мозга. А реальная опасность для тела.
Лиза стояла перед ним, её кулаки были белыми. Она понимала. Все её рациональные баррикады были сметены. Эксперимент доказал обратное тому, на что она надеялась. Голос был не продуктом стресса. Он был селективным. Он приходил только тогда, когда на кону стояло всё.
Теперь путь назад был отрезан. Следующий шаг был рискованным. Но и отступать было уже нельзя. Отступить – значит оставить Артёма одного с этой маниакальной идеей. Или признать поражение и жить с этим вопросом, как с занозой в сердце, у обоих.
– Я завтра сам попробую, – вдруг сказал он, поднимаясь. Он не смотрел на неё. – На той стройке. Без тебя. Это моя…
– Ну уж нет, – перебила она, и её голос прозвучал так резко, что он вздрогнул. Она шагнула к нему, загораживая путь к двери, хотя была на голову ниже. – Одного я тебя не отпущу. Ты слышишь? Не отпущу. Ты либо идёшь туда со мной, по всем нашим правилам, с подстраховкой, с планом. Либо ты не идёшь никуда. И мы идём к Виктору Ильичу и всё ему рассказываем. И пусть он решает, сажать тебя на цепь или нет.
Они стояли друг против друга в полутьме, среди груд хлама. Два упрямых силуэта, объединённые теперь не просто интересом к тайне, а взаимной ответственностью, которая родилась здесь, среди пыли и страха.
Артём смотрел на неё. На её разгорячённое лицо, на сжатые губы, на глаза, в которых больше не было архивиста – была соратница. И что‑то ещё. Что‑то, из‑за чего в его груди ёкнуло тепло, наперекор всему холоду и ужасу.
– Хорошо, – сдался он. Не потому, что испугался её угрозы. Потому что понял: она не отступит. И в этой её готовности идти с ним в самое пекло была сила, которая вдруг сделала его собственное безумие чуть менее одиноким, чуть более… осмысленным.
Он вытащил из кармана смятый блокнот, оторвал листок, протянул ей ручку. – Напиши свой адрес.
Она взяла ручку. Её пальцы слегка дрожали, но почерк был твёрдым, чётким. Она протянула ему листок. Он взял его, и при этом его пальцы на секунду коснулись её пальцев. Не случайно. Осознанно. Тёплое, быстрое прикосновение в холодном полумраке комнаты. Он замер, глядя на неё, словно впервые видя не помощника, а женщину.
– Хорошо, – повторил он, и на этот раз улыбка, которая тронула его губы, вышла не натянутой, не горькой. Она была тёплой. Почти нежной. И в ней была благодарность. – Спасибо, Лиза. За всё.
Она отвернулась, делая вид, что поправляет сдвинутые во время «экспериментов» коробки. Ей нужно было скрыть лицо, потому что по щекам разлилось предательское тепло. Внутри всё трепетало, как лист на ветру. Она не могла признаться даже себе, что ей нравится в нём это безумное упрямство. Что его взгляд, когда он говорит о поиске, заставляет её сердце биться чаще. Что его голос, низкий, немного хрипловатый, стал для неё за этот день самым знакомым звуком. Что страх за него смешался с чем‑то таким острым и сладким, что у неё перехватывало дыхание.