«Совпадения? – подумал Артём. – Или система, которую я просто не видел?»
Взгляд упал на часы: было уже за полночь. Завтра – в редакцию. Там, среди коллег, в привычной суете новостных сводок, он сможет взглянуть на всё это под другим углом. Возможно, стоит поговорить с Виктором Ильичом, старым редактором, который знал о его интересе к паранормальному.
Но прежде всего – нужно ещё раз прокрутить в голове каждую деталь. Артём достал диктофон, включил запись и начал говорить, стараясь не упустить ни одной мелочи:
– Голос… женский. Чёткий. Сказал: «Тормози! Руль резко влево!» Интонация… не паникующая, а уверенная, будто он знал, что я послушаюсь. И я послушался. Будто моё тело действовало само…
Он замолчал, прислушиваясь к эху собственного голоса в тишине квартиры. Где‑то за окном проехала машина, фары на мгновение осветили стену, оставив на ней дрожащий световой след. Артём выключил диктофон и уставился в темноту. Завтра всё изменится.
Глава 2
Стук был бы неуместен. Эта дверь, тяжёлая, из темного дуба с потёртой до блеска латунной ручкой, никогда не была для Артёма просто преградой. Она была порталом в иное пространство редакции – кабинет Виктора Ильича Соболева, место, где время текло иначе, замедляясь под гнётом бумаг и памяти. Артём толкнул дверь плечом, привычным движением, выработанным за годы, когда руки были заняты стопками версток или чашкой кофе, которую нельзя было пролить.
Контраст был разителен. За спиной – шумный, пропитанный запахом свежей типографской краски и нервным гудением компьютеров редакционный зал. Здесь – тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов на стене да лёгким шипением паров от чашки на столе. Воздух был густым, сдобренным ароматами старой бумаги, дорогого табака, который Виктор Ильич уже пять лет как бросил, но призрак которого въелся в книги, и чего-то ещё – ментоловой мази, может быть, или воска для мебели.
Виктор Ильич не поднял головы. Он сидел за своим массивным, слегка поцарапанным дубовым столом-броненосцем, заваленным не просто стопками газет, а целыми геологическими пластами информации. Тут были сегодняшние выпуски, вчерашние, позавчерашние; подшивки за прошлый месяц аккуратно лежали на специальной этажерке слева; справа громоздились папки с отчётами, читательскими письмами, сметами. А прямо перед ним, под настольной лампой с зелёным стеклянным абажуром, чей свет выхватывал из полумрака только этот рабочий пятачок, лежала развёрнутая газета. Не их, конкурентов. И он читал её с лупой в руке – не потому, что плохо видел, а потому, что искал детали, шероховатости в чужой гладкой фактуре. Его седовласая, с густыми, тщательно подстриженными усами голова была склонена, металлическая оправа очков отсвечивала холодным блеском.
На краю стола, в опасной близости от кипы бумаг, стояла чашка из тонкого, почти прозрачного фарфора. Из неё поднималась струйка пара, неспешная, почти ленивая, и таяла в воздухе. Чай был чёрным, настолько крепким, что казалось, он впитал в себя не только листья, но и саму суть долгих ночных дедлайнов и утренних разборов полётов.
Артём остановился на пороге, давая шефу закончить абзац. Он знал этот ритуал. Через три секунды, ровно, он всё отложит и взгляд поднимется. Так и произошло.
Виктор Ильич медленно оторвался от текста. Он не вздрогнул от неожиданности – он чувствовал присутствие ещё до того, как дверь открылась. Его глаза, умные, уставшие, цвета старого свинца, за очками оценили Артёма с ног до головы: помятая рубашка, тень под глазами, глубокая, как провал, напряжение в плечах, пальцы, бессознательно теребящие шов на брюках.
– Артём, – голос Виктора Ильича был низким, немного хрипловатым, как дорогая виски-сигара. Он не задал вопроса. Он констатировал факт появления и сразу перешёл к сути. – Садись. Ты выглядишь так, будто провёл ночь не в постели, а не понятно где.
Артём молча придвинул тяжёлый винтовой стул с потертой кожей и опустился на него.
– Виктор Ильич, мне нужно с вами поговорить, – начал он.
Виктор Ильич не торопил. Он аккуратно сложил газету, положил её на стопку других, снял очки. Этот жест был ритуальным. Очки, эти щитки между ним и миром, откладывались только для самых важных разговоров. Он положил их на бархатную подушечку футляра, вытер переносицу большим и указательным пальцами, оставив на коже красноватый след. Затем сложил руки на столе, ладонь на ладонь, и уставился на Артёма тем пронзительным, «раздевающим» взглядом, который видел не слова, а то, что за ними.