Виктор Ильич повернул лист. На полях его аккуратным, мелким почерком было выведено: «Она сказала: «Голос был без эмоций. Как диктор, объявляющий остановку». Совпадение?»
Артём почувствовал, как мурашки побежали у него по спине. «Без эмоций». Именно так.
Вторая вырезка была из городской газеты. Фото водителя автобуса, крепкого мужчины с растерянными глазами. «Чудо на мосту через Славянку». История: водитель маршрутки №147, Пётр Иванович, на подъезде к старому бетонному мосту вдруг резко свернул на запасную дорогу, объехав мост по длинному, неудобному пути. Пассажиры возмущались. Через сорок минут по рации сообщили: центральный пролёт моста обрушился под гружёным КамАЗом. На вопрос, почему он свернул, Пётр Иванович сначала отмалчивался, потом, в приватной беседе с репортёром, сознался: «В голове как будто щёлкнуло, и чёткий, мужской голос, как по рации, сказал: «Мост падает. Сворачивай». Я даже головой повертел – думал, рация. Но нет. Было тихо».
Виктор Ильич выложил ещё несколько. Письмо от пожилой учительницы, которая «услышала» предупреждение не выходить из дома за час до того, как с крыши соседнего здания упала огромная сосулька и разбила тротуар именно на её привычном маршруте. Распечатка с городского форума, где анонимный пользователь под ником «Тень» десять лет назад описывал аналогичный случай, закончив пост словами: «Я больше никому не говорю. Надоело, что на меня смотрят как на психа».
Артём впивался взглядом в каждую строчку, каждую фотографию. Его страх не уходил, но к нему примешивалось нечто новое – жгучее, леденящее понимание. Он не был один. Он был не уникальным сумасшедшим. Он был… частью чего-то. Статистики. Закономерности.
– И что с ними стало? – его собственный голос прозвучал хрипло. – С этими людьми?
Виктор Ильич откинулся в кресле, оно жалобно скрипнуло. Он потянулся к чашке, сделал глоток холодного уже чая, поморщился.
– Разное, – вздохнул он, и в этом вздохе была тяжесть всех этих судеб. – Кто‑то замолчал. Запер свой страх и странность глубоко внутри и старается забыть, как страшный сон. Кто‑то уехал. Менял город, работу, круг общения, надеясь, что в новом месте это не повторится. Эту учительницу… – он ткнул пальцем в письмо, – пытались упечь в психоневрологический диспансер «для обследования» по настоянию её же детей, которые боялись, что она «опозорит семью». Она сбежала из больницы через два дня. Пропала. Говорят, уехала в глухую деревню к дальней родне. А этот водитель… – он коснулся фотографии Петра Ивановича, – он ещё год проработал, но стал замкнутым, нервным. Потом уволился. Работает теперь сторожем на какой-то автостоянке. Живёт один. Не общается.
Он посмотрел прямо на Артёма, и в его взгляде была не жалость, а суровая правда.
– Понимаешь, Артём, люди боятся не столько самих голосов или видений. Они боятся того, чего не могут объяснить. А ещё больше они боятся быть другими. Выброшенными из стаи. Забросанными камнями непонимания и насмешек. Наш мир, каким он стал в XXI веке, не оставляет места для чуда. Он либо диагностирует его, либо высмеивает. Третьего не дано.
Он подвинул открытую коробку прямо перед Артёмом. Тот заглянул внутрь. Там лежали десятки, если не сотни, таких же листков, сложенных, перевязанных бечёвкой, испещрённых пометками на полях.
– Покопайся в этих материалах. Это не только наши публикации. Я собирал всё, что находил, как маньяк, последние пятнадцать лет: вырезки из районных газетенок, письма, пришедшие в редакцию анонимно или открыто, распечатки с давно умерших форумов, слухи, записанные со слов людей, которые сами боялись говорить. Если не найдёшь ничего полезного… – он сделал многозначительную паузу, доставая из внутреннего кармана пиджака маленький, истрёпанный блокнотик и что-то в нём записывая, – сходи в городской архив. На улицу Историческую, дом 12. У них есть закрытый, служебный раздел. Инвентарные книги под грифом «НП» – «Необычные происшествия». Формально это статистика для отчётов МЧС, полиции, скорой помощи. Но туда попадают и описания, которые не вписываются в стандартные графы. Там могут быть… любопытные детали. У меня есть контакт – архивариус, Марья Петровна. Она уже на пенсии, но помогает. Скажешь, что от меня. Она понимает.