– Вижу, что‑то серьёзное, – констатировал он. Не «Что случилось?» с паникой или любопытством, а именно так – как врач, видящий симптомы. – Говори. С самого начала. И не пытайся это приукрасить или рационализировать. Мне нужны факты и твои ощущения. Как есть.
– Вчера. Я попал в небольшую аварию. Я бы, наверное, уже с вами не разговаривал бы, но в последний момент я услышал его.
– Голос… женский. Чёткий. Сказал: «Тормози! Руль резко влево!» Интонация… не паникующая, а уверенная, будто он знал, что я послушаюсь. И я послушался. Будто моё тело действовало само…
Артём посмотрел ему прямо в глаза, в его взгляде читался немой вопрос: «Ты веришь?»
Виктор Ильич не моргнул. Его лицо было каменной маской. Он лишь слегка кивнул, давая понять: продолжай.
И Артём продолжил. Он рассказал про бессонную ночь, про диктофон, лежавший на подушке и записавший лишь его собственное прерывистое дыхание и скрип кровати. Про то, как в три часа ночи его вдруг осенило, и он полез в старые черновики, в папку с забракованными темами. И нашёл. Нашёл пометку, сделанную своей же рукой полгода назад: «Проверить слухи о «Голосе» на промзоне. Верить? Бред. Но парочка случаев похожа на правду. Отложить».
– Я это писал, Виктор Ильич, – голос Артёма сорвался на шёпот. – Я это чувствовал полгода назад. И отмахнулся. Отложил. А вчера… вчера этот голос заставил меня вспомнить. Он не просто спас меня. Он напомнил мне о моей же работе. О чём-то, что я сам считал бредом и засунул в дальний ящик. Это не случайность. Это… система.
Он закончил, и в кабинете воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было утонуть. Тиканье часов стало оглушительным. Виктор Ильич не шевелился. Его взгляд был прикован к лицу Артёма, но казалось, он видит сквозь него, в какое-то далёкое прошлое. Наконец, он медленно поднялся. Его движения были плавными, тяжёлыми, как у большого старого зверя. Он не пошёл, а скорее проплыл к массивному, старому, зелёному железному шкафу с матовыми, поцарапанными дверцами. На его фронтоне была едва заметная надпись белой краской: «Архив. 1998-».
Ключ, старый, длинный, витиеватый, Виктор Ильич достал из кармана жилетки. Звук поворачивающегося в скважине металла был громким и чётким. Дверь шкафа открылась с протяжным скрипом, выдав из своих недр запах пыли, клея и времени. Внутри, на полках, лежали не папки, а коробки. Картонные, разной степени потрёпанности.
Рука шефа, крупная, с узловатыми суставами и коротко подстриженными ногтями, безошибочно нашла нужную. Она была не на виду, а в глубине, на нижней полке. Он вытащил её, держа на вытянутых руках, как нечто хрупкое или опасное. Коробка была из-под бумаги для ксерокса, некогда белая, теперь пожелтевшая до цвета старого чайного листа. По бокам её опоясывал толстый слой пыли, который Виктор Ильич сдул, прежде чем поставить на край стола. На крышке, чёрным перманентным маркером, чётким, но уже потускневшим почерком, было выведено: «Случаи. 2005–2010. Соболев».
Вернувшись в кресло, он не сразу открыл коробку. Сперва он вытер руки о брюки, хотя они были чистыми. Это был жест не чистоты, а уважения.
– Знаешь, Артём, – начал он, и его голос стал ещё тише, почти конспиративным, хотя кроме них в комнате никого не было. – Я не стану говорить тебе, что ты сошёл с ума. И не буду произносить банальности про стресс и переутомление. Потому что… я слышал о подобном. Больше того. Я собирал это.
Он снял крышку. Внутри не было порядка. Это был хаос из бумаг: газетные вырезки, сложенные вчетверо; распечатки с форумов на рыхлой, пожелтевшей бумаге; листки из блокнота, исписанные быстрым почерком; даже несколько фотографий, уже выцветших. Он начал осторожно, почти с нежностью, выкладывать их на свободное пространство стола, разглаживая сгибы большими ладонями.
– Вот, – он пододвинул к Артёму первую вырезку. Газета «Вестник окраины», 2008 год. Размытая чёрно-белая фотография женщины лет сорока с измождённым, но не безумным лицом. Заголовок: «Вещее предупреждение или игра воображения?» – Женщина из посёлка Заречный. Анна Семёновна Ковалёва. Утверждала, что вечером, когда она смотрела сериал, в голове раздался «тихий, спокойный женский голос». Он сказал: «Проверь розетку в детской. Сейчас». Она, смеясь над собой, пошла. И обнаружила, что старая розетка, в которую был воткнут обогреватель, дымится, пластик уже поплыл. Час спустя мог бы начаться пожар. Ей не поверили. Муж сказал: «Воображение разыгралось». Участковый выписал штраф за «ложный вызов» пожарных. Соседи смотрели косо. Но в заметке есть фраза, которую я подчеркнул тогда.