Лев выдвинулся вперед, прикрывая собой Анну. Он сделал глубокий вдох, запах теперь был отчетливым – антисептик, кровь и что-то сладковато-гнилостное.
– Внимание! – крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, а не истерично. – Это Лев Корвин и Анна Семенова! Мы входим!
Ответом был лишь тот же прерывистый звук. Лев просунул руку в щель, нащупал механический аварийный рычаг разблокировки и рванул его на себя. Дверь с резким скрежетом подалась еще на полметра.
Медотсек предстал картиной тихого апокалипсиса. Зеленоватый свет падал с потолка, превращая все в подводный мир. Диагностические аппараты молчали, их экраны темны. Шкафчики с медикаментами были взломаны, не вскрыты, а именно взломаны – дверцы сорваны с петель, содержимое разбросано по полу белым снегом бинтов, шприцев, ампул. На полу, среди этого хаоса, лежали темные, засохшие пятна. И следы. Не ног. Четкие, многоугольные отпечатки, похожие на следы инженерных дронов с шипованной опорной поверхностью. Но дроны в медотсеке? Это было вопиющим нарушением всех протоколов стерильности.
В центре помещения, на главном диагностическом столе, лежала Карэна Вольф. Ее лицо было белым, как бумага, волосы слиплись от пота на лбу. Левая рука, от кисти до локтя, была туго обмотана импровизированной повязкой из бинта и клейкой ленты, и сквозь материал проступало темно-багровое пятно. Рядом с ней, склонившись в неестественной, напряженной позе, стоял Дмитрий Орлов. В его руках блестел хирургический скальпель, а другой он сжимал пузырек с антисептиком, но движения его были резкими, лихорадочными. Он не обрабатывал рану. Он, казалось, резал воздух вокруг нее.
– Дмитрий! – резко окликнула Анна, входя первой. Ее голос, обычно такой холодный, дрогнул.
Дмитрий вздрогнул и медленно повернул голову. Его лицо было маской истощения. Глаза, глубоко запавшие, обведенные фиолетовыми тенями, смотрели на них без узнавания на долю секунды, а потом в них вспыхнула искра ясности.
– Вы… Вы тоже… – его голос был хриплым, сорванным.
– Что с ней? Что случилось? – Лев подошел к столу, его глаза метались от раны Карэны к лицу Дмитрия и обратно к следам на полу.
– Не знаю, – прошептал Дмитрий, отводя взгляд. – Не помню. Нашел ее в коридоре у входа в оранжерею. Она была в сознании, но не говорила. Ранена. – Он сделал паузу, глотнув воздух. – Я не помню, как мы сюда попали.
Карэна зашевелилась, ее веки дрогнули. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, не сфокусированным.
– Свет… – тихо ответила она. – Был яркий свет. Потом… холод. И рев. Как будто корабль… рвали изнутри.
Анна тем временем подошла к одной из разбитых панелей управления, включила ручной фонарь планшета и направила луч на рану. Свет выхватил из полумрака детали. Повязка была пропитана кровью, но не равномерно – были участки почти черные, запекшиеся, и другие, свежие, ярко-красные. Как будто рана открывалась неоднократно.
– Дмитрий, нужно снять повязку, – сказала Анна, и ее тон вернул привычную металлическую ноту. – Мы должны видеть.
Дмитрий, будто пробуждаясь от транса, кивнул. Его пальцы, теперь уже заметно дрожа, принялись аккуратно разматывать слои бинта и ленты. Процесс был мучительно медленным. Наконец, повязка отпала.
Рана на предплечье Карэны не была ни случайным порезом, ни ожогом. Это был аккуратный, почти геометрический разрез длиной около десяти сантиметров. Края были ровными, как будто проведенными линейкой, но не скальпелем – они выглядели слегка оплавленными, обугленными.
– Анна посмотрела на Дмитрия. – Вы видели такое раньше?
– Да, видел, это след от резака, который есть у инженерных дронов? – тихо ответил он.
В этот момент Анна направила свет планшета на одну из разбитых диагностических консолей. На уцелевшем фрагменте экрана бежали строки данных:
Пациент: Вольф, К.
Состояние: Стабильное. Жизненные показатели в норме.
Травмы/Патологии: не обнаружено.
Рекомендации: Стандартное наблюдение, режим отдыха.
– Видите? – Анна указала на экран. – Для корабельных систем ее нет. Она «здорова». Эта рана – для «Зевса» не существует. Или он ее не видит. Или… – она сделала паузу, – …или он считает ее частью штатного состояния.