Слова упали, как монета в чашу нищего. Тяжёлая золотая монета, за которую можно купить ужин и ночлег, но не тепло и не уважение.
– Ты вырос настоящим воином.
Кельвин склонил голову в лёгком поклоне – ровно настолько, чтобы соблюсти этикет, но не выказать подобострастия.
– Служу короне, ваше величество.
Толпа взорвалась.
Овации грянули, как обвал в горах. Люди кричали, хлопали в ладоши, топали ногами по брусчатке. Кто-то выкрикивал здравицы в честь короля, кто-то славил Ворона, кто-то просто орал, подчиняясь стадному инстинкту. Это был гвалт, шум, бессмысленный и пустой, как шелуха от зерна.
Кельвин смотрел на них.
На лица, искажённые криком. На разинутые рты. На глаза, в которых не было радости – только облегчение, что кровавая развязка откладывается, что сегодня пролилась лишь одна капля, а не река.
Они не славили его. Они славили свою трусость, своё смирение, свою готовность принять любой порядок, лишь бы их не трогали.
Гвардейцы подхватили лорда Эдмунда под руки. Он уже не сопротивлялся – силы покинули его, осталась только пустота в глазах. Его поволокли через площадь, к чёрной арке, ведущей в подземелья дворца. Толпа расступилась перед ним, как вода перед камнем, – быстро, боязливо, чтобы ненароком не коснуться осуждённого и не запачкаться его проклятием.
Кельвин стоял на месте, глядя им вслед. Солнце почти село, и тени удлинились, сливаясь в сумерки. Площадь медленно пустела – люди расходились по домам, унося в душах липкий осадок увиденного. Зажигались первые фонари. Где-то залаяла собака, заскрипела телега, заплакал ребёнок. Жизнь возвращалась в обычное русло.
Кельвин убрал меч в ножны. Движение было привычным, отработанным до автоматизма. Он повернулся и пошёл прочь с площади, не оглядываясь.
Он знал: завтра будет новый день. Новый приказ. Новая кровь.
––
Вечер опустился на казармы Королевской гвардии медленно, словно нехотя, будто тоже устал за этот долгий, пропитанный кровью день.
Казармы эти располагались в восточном крыле дворцового комплекса – мрачном, сложенном из тёмно-серого камня здании, которое больше походило на крепость внутри крепости. Узкие бойницы вместо окон, тяжёлые дубовые двери, окованные железом, патрули у каждого входа – здесь не жаловали гостей, и даже придворные предпочитали обходить это место стороной.
Внутри пахло потом, старой кожей, оружейным маслом и мужским духом – запахом, который не выветривался десятилетиями. Общая зала для солдат, где стояли длинные столы и лавки, сейчас пустовала – большинство гвардейцев либо несли караул, либо уже разошлись по койкам. Только в дальнем углу горел одинокий масляный светильник, отбрасывая на стены пляшущие тени.
Кельвин сидел у большого медного чана с водой, который принесли слуги. Вода была тёплой – почти горячей, пар поднимался над поверхностью, оседая каплями на его лице. Он медленно, методично смывал с себя следы боя.
Кровь лорда Эдмунда смешивалась с водой, образуя на поверхности причудливые розовые разводы. Они кружились, сталкивались, распадались на тонкие нити, прежде чем исчезнуть в общем потоке. Кельвин смотрел на них, как заворожённый. В этих разводах ему чудились картины – лица, судьбы, жизни, которые он прервал или помог прервать.
Он тёр кожу жёсткой льняной тряпицей до красноты, до боли, будто хотел стереть не только грязь и чужую кровь, но и сам отпечаток этого дня, этой жизни, этого проклятия, которое нёс на своих плечах.
Слуга, молоденький парнишка с испуганными глазами, принёс чистое бельё и молча поставил у двери, стараясь не встречаться с Кельвином взглядом. Он, как и все в городе, знал, кто такой Ворон. И, как все, боялся.
– Уходи, – тихо бросил Кельвин, не оборачиваясь.
Парнишка исчез быстрее ветра.
Наконец вода в чане стала мутно-розовой, и Кельвин поднялся. Он обтёрся сухим полотном, натянул свежую рубаху из грубого полотна – дома, в этой каменной клетке, он не носил дорогих тканей и чёрных плащей. Здесь он был просто человеком. Или пытался им быть.
Он прошёл в свою каморку – отдельное помещение, которое полагалось ему как командиру особого отряда. Здесь было тесно, но чисто. Узкая койка у стены, застеленная серым одеялом. Стол, на котором лежали карты и несколько книг – по истории, по военному делу, по географии. Один стул. Распятие над изголовьем – дань матери, которую он никогда не знал, но верил, что когда-нибудь узнает правду о ней. Маленькое зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор.