Её дом был уютным гнёздышком, устроенным в естественной впадине у корней исполинского дерева. Люди назвали бы это жилище странным – не дом, а скорее нора, искусно облагороженная и превращённая в маленькое чудо. Стены из спрессованной глины, перемешанной с мхом, дышали и сохраняли тепло. Крыша, сплетённая из гибкой лозы и сухой травы, надёжно укрывала от дождя, а ветви дуба нависали над ней, словно заботливые руки, готовые защитить своё дитя от любой непогоды.
Внутри пахло влажной землёй, сушёными травами, развешанными пучками под потолком, и древесной смолой. В углу стояла узкая кровать, сбитая из берёзовых жердей и устланная пушистыми шкурами – не убитых зверей, а тех, что сами отдали свою шерсть, запутавшись в кустах или оставив её на ветках во время линьки. Маленький очаг из камней, прикрытых глиняной заслонкой, хранил остатки ночного тепла. На грубо отёсанном столе – глиняные горшочки, деревянные ложки, букет полевых цветов в прозрачном сосуде с водой.
Аврора потянулась, сладко зевнув, и распахнула глаза.
Свет залил комнатку, и она зажмурилась на мгновение, а потом рассмеялась – тихо, радостно, как ребёнок, которому подарили целый мир. Она любила это мгновение между сном и явью, когда ещё чувствуешь тепло ночных грёз, но уже ощущаешь зов нового дня.
Она легко вскочила с постели – тело было гибким и сильным, как у молодой лани. Босые ноги коснулись деревянного пола, гладко отёсанного, но хранящего тепло земли под собой. Прохлада пробежала по ступням, разбежалась мурашками по икрам, заставила поёжиться – и тут же захотелось на улицу, в тепло, в свет, в жизнь.
Наскоро умывшись из глиняного кувшина, Аврора набросила лёгкое платье из крапивного полотна – серовато-зелёное, под цвет леса, – распахнула дверь и шагнула в утро.
И утро обняло её.
Воздух был густым и сладким, как свежий мёд. Птичьи трели лились отовсюду – звонкие, чистые, переливчатые. Где-то высоко в ветвях перекликались дрозды, в кустах шиповника возились воробьи, а далеко, у Озера, заливался соловей – последний певец уходящей ночи. Листва шептала, перешёптывалась, переговаривалась на своём, древесном языке. Каждый лист, каждая травинка, каждая песчинка под ногами – всё жило, дышало, пело свою часть общей песни.
Аврора глубоко вдохнула, зажмурилась, раскинула руки, словно пытаясь обнять весь этот мир.
– Доброе утро, Лес, – прошептала она.
И Лес ответил. Не словами – ощущением. Тёплой волной, пробежавшей по коже, от макушки до пят. Он слышал её. Он чувствовал её. Он любил её.
Она была его частью.
Путь к Оку Леса был знаком до последнего камешка, до каждой ямки на тропе, до каждого изгиба корней, выступающих из земли.
Аврора шла босиком, чувствуя ступнями тепло прогретой за ночь земли, прохладу утренней росы на траве, лёгкое покалывание мелких камешков. Тропинка вилась между зарослей папоротника – их резные листья, ещё влажные после ночи, касались её ног, здоровались, благословляли. Кусты шиповника тянули к ней свои ветви, усыпанные бутонами – розовые, алые, белые, они только начинали раскрываться навстречу солнцу, и каждый хранил в своей сердцевине каплю утренней росы, как драгоценный камень.
Так она шла, переговариваясь с лесом, как с живым существом, – потому что для неё он и был живым, она чувствовала его энергию. Не просто совокупность деревьев, трав и зверей, а единым организмом, великаном, дышащим, чувствующим, любящим.
Озеро открылось внезапно – всегда внезапно, даже спустя тысячи раз. Шаг – и ты в густых зарослях ив, ещё шаг – и они расступаются, и перед тобой распахивается пространство, полное света и тишины.
Озеро было невелико – может чуть больше полета стрелы в диаметре, – но казалось бесконечным. Вода в нём была настолько чистой, что взгляд уходил в глубину, видел дно, покрытое светлым песком, видел медленно колышущиеся водоросли, видел рыб, снующих между камнями. Но в то же время глубина эта была обманчивой – казалось, что под водой нет дна, что она уходит в самую сердцевину мира, туда, где бьётся пульс самой земли.
Вода отражала небо. Облака плыли по поверхности, повторяя путь своих небесных братьев. Кроны деревьев склонялись над озером, всматриваясь в своё отражение, словно любуясь собой. Ивы – плакучие, печальные, прекрасные – стояли у самой воды, касаясь её своими длинными ветвями, и от каждого прикосновения по воде расходились лёгкие круги.