Грета вела её долго, петляя между деревьями, пересекая невидимые границы, которые обычный человек даже не заметил бы, но которые для ведьм означали смену власти – здесь лес принадлежал одной, там другой, здесь начинались охотничьи угодья духов, а там – нейтральная полоса.
Наконец они остановились на небольшой поляне, густо заросшей папоротником и низкорослым кустарником. Воздух здесь был влажным, тяжёлым, пахло прелью и грибами. Солнечный свет едва пробивался сквозь плотный полог листвы, и в этом сумраке поляна казалась таинственной, даже жутковатой.
В центре поляны, между двумя старыми елями, была натянута паутина.
Она переливалась в скудных лучах света тысячами мелких капель – утренняя роса осела на каждой нити, превратив паутину в драгоценное ожерелье, брошенное неведомым великаном меж деревьев. Капли висели на перекрёстках нитей, на длинных вертикальных отрезках, на самых тонких, почти невидимых волокнах. Они сверкали, как алмазы, переливались всеми цветами радуги, и в каждой из них, если присмотреться, отражался целый мир – крошечный, искажённый, но живой.
В центре паутины, чуть сбоку, замер паук. Чёрный, мохнатый, размером с ладонь взрослого мужчины, он сидел неподвижно, только длинные лапы чуть подрагивали, принимая вибрации сети. Он знал о присутствии ведьм, но не боялся – здесь, в глубине леса, ведьмы и пауки были союзниками, соседями по тёмному ремеслу.
– Смотри, – Грета указала на самую крупную каплю, висевшую почти в центре, у самого паука. – Эту нужно снять. Но так, чтобы не потревожить хозяина. Паутина – его дом, его орудие, его жизнь. Тронешь грубо – он уйдёт, и сеть погибнет. Или нападёт. Паучий яд – штука болезненная, даже для ведьмы.
Аврора кивнула, впитывая каждое слово.
– Роса – это не просто вода, – продолжала Грета, понизив голос до шёпота. Занятия у паутины требовали тишины. – Это память ночи. Ночь – время духов, время тайн, время силы, которая боится света. В каждой капле – отпечаток всего, что случилось, пока мы спали. Кто прошёл мимо, кто охотился, кто умер, кто родился. Роса впитывает это, как губка. И если ты умеешь с ней обращаться, ты можешь добавить в зелье не просто воду, а силу всей ночи.
Она взяла руку Авроры и направила её к капле.
– Чувствуешь?
Аврора сосредоточилась. Её пальцы, лёгкие, как крылья бабочки, замерли в миллиметре от капли. Она не касалась её – только приблизилась настолько, что между кожей и водой оставалась тончайшая прослойка воздуха.
И почувствовала.
Сначала просто холод – естественную прохладу ночной влаги. Потом – вибрацию. Слабую, едва уловимую дрожь, которая шла от паутины, от паука, от всей этой сложной конструкции. А потом – образы.
Они вспыхнули перед внутренним взором, яркие, живые, почти реальные.
Паук. Старый, мудрый, терпеливый. Она увидела, как он плетёт эту сеть – ночью, при луне, когда лес затихает, а мелкие летуны, слепые и глупые, носятся в воздухе, натыкаясь на ветки и друг на друга. Его движения были точными, математически выверенными, как у великого мастера, создающего шедевр. Каждая нить – натянута с идеальным усилием, каждый узел – завязан в нужном месте. Часы работы, часы терпения, часы жизни.
Она почувствовала его труд. Тысячи мельчайших движений, каждое из которых требовало концентрации и сил. Она почувствовала его терпение – бесконечное, всепрощающее терпение существа, которое живёт в цикле: плетёт, ждёт, ест, плетёт снова. Она почувствовала его гордость – да, пауки тоже способны гордиться, когда их творение совершенно.
И ещё – страх. Там, глубоко, на самом дне паучьей души, если у пауков есть душа, жил страх. Страх, что сеть порвут. Страх, что придут люди и сломают всё. Страх, что зима будет слишком холодной и он не выживет.
Слёзы выступили на глазах Авроры.
– Ты чувствуешь? – тихо спросила Грета, внимательно наблюдая за ней.
– Да… – выдохнула Аврора. – Я чувствую его. Его труд. Его жизнь.
– Тогда бери.
Аврора коснулась капли.
Это было похоже на прикосновение к живому существу. Капля дрогнула, но не упала – она словно ждала, позволяя себя взять. Пальцы Авроры сомкнулись вокруг неё, и влага перетекла в ладонь – прохладная, тяжёлая, живая.