— Ее Морена зовут, так? — спросила я осторожно.
— Да-да, — скатерть благодушно затрепетала тесьмой по краям, — Моренушка славно тут хозяйничала, все по порядку было.
— А куда она делась?
— Так ушла, — фыркнула Прасковья, — скука рассорила хозяев. Вот она и упорхнула, но я уверена, что она вернется, непременно. И вас, девок с улицы, хозяин таскать прекратит, — добавила она совсем другим тоном, зловеще вибрируя.
А я замерла, обдумывая все сказанное. Ведь действительно, зачем богу дары, если у него жена имеется? Только, сколько помню себя, ежегодно девушек в лес посылали. И они не возвращались. Я-то подумала после ночи страсти с Макаром, что он дары себе оставляет, только прячет где-то в тереме. Места-то предостаточно, я видела лишь меньшую часть его жилища.
А оно не так все. Никодим упоминал, что девушек отпускают с подарками или с миром, и они по идее, должны возвращаться домой. Я прикусила палец и постаралась заставить свои шестеренки в голове соображать быстрее.
Если подумать, то ни разу еще из нашей деревни дары не выбирали. Хотя из Вяземок, вроде, лет пять назад тоже девушек выбирали, но я не помнила, вернулись они или нет. Только слухи ходили, что сжили их со свету. А свои или чужие, не известно.
—...этот день наступит, — вывел меня из глубоких дум голос Прасковьи.
Пока я витала в своих облаках она заливалась соловьем о том, какая хозяйка была правильная, а все дары нерадивые и некрасивые. Стало неприятно. Почему тогда Макар каждый год себе девушек брал, да развлекался с ними так, как со мной вчера?
— А тебя хозяин на смерть отпустит, — сказала вдруг Прасковья, видя мою задумчивость, — в чем мать родила, в том по холоду и пойдешь.
— Почему? — губы предательски задрожали, а на глаза навернулись слезы, — ведь Никодим сказал…
— Никодим тебе зубы заговаривал, — хмыкнула скатерть, — ему надо было твою бдительность усыпить, вот он и приукрасил то, что есть.
— И как же теперь быть? — прошептала я, глотая горькие слезы, — одежда-то моя исчезла.
— Помогу я тебе, — вдруг заговорщицки зашипела скатерть, а я невольно оглянулась по сторонам — не подслушивает ли кто? — понравилась ты мне, скромная, тихая. Нечего тебе мерзнуть в зимнем лесу.
Я, приблизив лицо к скатерти, превратилась в слух. Хоть сердце мне казалось безвозвратно утерянным, сгинуть во льдах мне не хотелось. Погорюю о своей несчастной первой любви дома, в тепле и уюте.
— Рядом с залом тронным, — вещала скатерть, — есть закрома хозяйские. Открываются просто, постучишь по разноцветным каменьям. По три раза по каждому, только по последнему раз стукни, так и откроется дверь.
— А зачем мне туда? — удивилась я.
— Как зачем?! — в ответ удивилась скатерть, — жемчуга возьмешь с собой, да золото. За просто так разве ласки хозяина терпела?
Я отшатнулась от скатерти, на душе моментально стало гадко. Слышала я о городских женщинах, которые деньги, да драгоценности брали за свою любовь. Только они отвращение вызывали, раз кроме тела ничего не могли предложить. А теперь и меня с такими сравнили.
— Не надо мне ничего, — процедила я сквозь зубы, вставая из-за стола, — скажи только, как из терема выбраться, да до деревни добраться.
— Какая ж ты бескорыстная, деваха, — хмыкнула скатерть, — да все равно в хранилище тебе надо, там шубы теплые, да артефакты защитные припрятаны. Возьмешь артефакт — до дому доберешься. Не возьмешь — сгинешь.
Я поджала губы и сцепила руки на груди, лезть без ведома Макара в его закрома мне совсем не хотелось. Страх так и вился внутри, оплетал удавкой шею, мешая глотать. Но жить хотелось больше.
— Хорошо, — вздохнула обреченно и уточнила, — а как мне распознать артефакт?
— Тебе это сделать будет несложно, — хмыкнула скатерть, — он один с большим красным камнем в средине.
— А куда мне потом податься? — я в нерешительности кусала губы. — К тебе вернуться?
— Нет, — хмыкнула скатерть, — вторая дверь справа от хранилища — путь в чуланы, там есть выход запасной. В него иди, там тебя никто не остановит, не ходят там слуги хозяина.
— Спасибо, Прасковья, не знаю даже, чем тебе за добро отплатить, — улыбнулась я невесело и аккуратно погладила скатерть.