Знакомый вскинул голову, растопырив руки вверх, почти театрально:
– Экий ты, Толя, на чужих людей наговаривать. Сам не знаешь, чего мелешь, а важничаешь тут.
Он запрокинул голову выше:
– Я, может, таких кабелей с десяток найду и продам, а тебе ни одного не дам – шиш тебе, – показывал он фигу.
Хозяин нахмурился, но голос у него оставался сдержанным:
– Иди отсюда. Раз такой умный – на чужое добро зарится, а потом ещё и гадости говорит, если отказали.
Толя с силой скручивал провода между собой, пальцы – грубые, но ловкие:
– Иди, иди, не останавливайся.
Собеседник развернулся на тропинке и, шаркая сапогами, побрёл в обратную сторону. Он ещё раз оглянулся – на дом, на Толю, на лужайку с прудом – и, ничего не сказав, пошёл дальше, удаляясь от хутора, растворяясь между берёзками.
Тишина снова опустилась на этот странный островок недалеко от вспаханной земли.
Яркое сияние вновь окружено тьмой. На фоне темноты – тот же кусок голубого неба планеты, на который льётся свет светила. По голубизне неба плывут те же перистые облака, погружаются в глубину, и, следуя за лучами, снова оказываешься на земле.
На этом же пятачке земли стоит одноэтажный дом – тот самый сруб из тёмного бревна, три на пять метров. Крыша покрыта соломой, дощатый чердак чуть свисает над стенами. Небольшое окно в торце снова глядит на лужайку, на которой трава зелёная, пружинистая, как ковёр. Чуть поодаль – тот же прямоугольный пруд с зеленоватой водой, неподвижной, словно застеклённой. Рядом, со стороны дома, всё так же стоит грубая деревянная лавка.
Передняя часть дома – всё та же: слева входная дверь, поодаль – протоптанная тропинка вдоль дома к пруду. Возле угла дома – крепкий деревянный стол и две лавки, перпендикулярные дому. За лужайкой – перепаханное поле земли, чёрно‑коричневой, жирной, без каких‑либо посадок. Всё окружено цепочкой невысоких берёз с пожухлой жёлтой листвой.
На краю лужайки, у границы пахотного поля, на земле лежат палки, доски, сваленные в беспорядочную кучу – остатки каких‑то работ: может, для сарая, может, приготовленные под что‑то, но так и оставленные. Рядом по пашне ездит трактор‑бульдозер, разравнивая почву. Земля в округе насыщенного коричневого цвета, плотная, тяжёлая, и трактор на фоне лесополосы ездит то в одну, то в другую сторону, выравнивая площадку, оставляя за собой широкие гусеничные следы.
В кабине бульдозера сидит мужчина в бежевой вязаной шапке с коричневыми снежинками. На нём стёганая красная куртка, чуть раздутые от ватина рукава, тёмно‑синие джинсы, заправленные в резиновые сапоги. Руки у него жилистые, пальцы крепко сжимают рычаги. Он умело нажимает педали и тянет рычаги, и тяжёлый бульдозер послушно ездит туда‑сюда по полю, шевеля земляные бугры, словно под ними что‑то шевелится в ответ.
Бульдозерист ворчит себе под нос, перекрикивая рёв мотора:
– Ровняю, ровняю, а толку никакого. Всё буграми ходит, будто это место перерыли лопатами, будто чего искали – может, клад какой…
Он недовольно щурится, глядя перед собой сквозь стекло:
– Пусть бы лучше делом занимались, а не раскопки тут устраивали, непонятно зачем.
Мужчина вновь и вновь ездит по буграм коричневой земли, разравнивая их, но они словно неохотно поддаются. Где‑то издалека он слышит, как ему кричит мужик:
– Заканчивай работу – обед уже! Мы тебя заждались. Один ты тут упахался. Мы уже давно за столом сидим, тебя ждём.
Мужик на другом краю поля, со стороны хутора, в коричневой с красным вязаной шапке, в штанах и резиновых сапогах тёмно‑серого цвета, машет рукой.
Бульдозерист, помахав в ответ, глушит мотор, слазит с трактора и по кочкам сухой жухлой травы побрёл в направлении деревянного сруба.
Там, через тропинку от дома, стоит знакомый деревянный стол с двумя лавками. За столом уже сидят двое. Один – в жёлтой фуфайке, в вязаной шапке бордового цвета со снежинками и помпоном, в чёрных штанах и резиновых сапогах. Лицо его красноватое от ветра и работы, но глаза добродушные. Рядом с ним – мужик в расстёгнутой фуфайке и шапке‑ушанке, у которой уши торчат в разные стороны. Под расстёгнутой фуфайкой виден бордово‑коричневый свитер крупной вязки; на груди – крупные жёлтоватые снежинки. Ноги, штаны, сапоги – такие же, как у остальных: серые штаны, резиновые сапоги.