Она всё ещё смотрела. Вопрос висел между ними, как капля, которая вот‑вот сорвётся с
потёкшей трубы.
Что делать… – повторила она чуть тише. – С ними?
Трое «мешков» остановились, уставились в спину, как будто оттуда мог вырасти ответ.
Он почувствовал, как внутри поднимается прежняя, давно знакомая тупая злость. На тех, кто
бежит за ними с автоматами. На тех, кто устроил эти шахты. На себя – за то, что опять оказался в
роли проводника, надзирателя и палача в одном лице. И на неё – за то, что умудрилась здесь, в
самой глубокой кишке этого ада, сохранить какую‑то свою… детскую прямоту.
1
А ты как думаешь? – спросил он.
Она моргнула. Видно было, что вопрос сбил её с привычной схемы. Её учили подчиняться, а
не думать. В подземном городе за мысли били чаще, чем за попытку побега. Там, где она жила, важнее было, чтобы рот умел молчать, а тело – подстраиваться.
Я… – она запнулась, – я не знаю.
Конечно, не знаешь, – подумал он. – И как сбежать отсюда ты тоже не догадываешься.
Вдалеке глухо хлопнуло: где‑то сработал заряд. Эхо сжало трубы, и капли на потолке
дрогнули, сорвались чаще.
Времени на философию не было.
С больными, – сказал он медленно, как будто проглатывал камень, – мы… ничего не делаем.
Он повернулся к троим.
Они всё поняли ещё до слов. Взгляды – не просьба, не надежда, а привычная, выученная за
многие годы покорность. Как когда заменяют старую, изношенную деталь: её не уговаривают, её
просто откручивают и кладут в сторону.
«Вы останетесь тут», – сказал он. – Да, прямо тут.
Один хотел что‑то сказать, губы дрогнули, но он махнул рукой.
«У вас нет шансов. Ни у вас, ни у нас вместе с вами.»
Он не стал обещать вернуться. Не стал придумывать сказки о том, что где‑то есть лекарство, свободный мир и другой, светлый город. Лгать им теперь – значило бы присвоить себе ещё и право
на их надежду, а это было уже лишним.
Он повернулся к ней:
А мы пойдём. Быстро. Тихо. И будешь делать ровно то, что я скажу.
Она кивнула. Слишком быстро. Так кивают те, кто привык: приказ – это не обсуждение, а