справедливость мира.
Когда они пошли дальше, тяжёлые шаги троих за спиной сначала отстали, потом просто
исчезли в общем гуле труб. Он поймал себя на том, что вслушивается: не раздастся ли вскрик, выстрел, новый взрыв. Ничего. Только вода, только капли, только дыхание рядом – её и его.
Трое мешков вместо одной девчонки… Логично. Так учат выживать. Так живут те, кто хочет
доползти до следующего дня…
И всё-таки где‑то под рёбрами упруго шевельнулось что‑то липкое, горячее. Не жалость –
привычное чувство, которое можно задавить. Скорее, невидимая метка: ещё один узел, ещё один
долг, который, когда‑нибудь вернётся во сне.
Он ускорил шаг.
Труба сужалась. Металлические стены то уходили вверх, в полумрак и стекающую по ним
плесень, то вдруг опускались так низко, что приходилось пригибаться, чувствуя, как холодный
конденсат липнет к затылку, затекает за воротник. В воздухе висел сероводород – знакомый, почти
родной запах этого мира: тухлые яйца, моча, ржавая вода.
2
Она шла за ним, едва заметно шаркая, но не жалуясь. Одежда – серое тряпьё, обтягивающее
тело, по местам истёртое до кожи. На плечах чужой, удивительно не удобный рюкзак: возможно
единственный подходящий для её узких плеч, лямки впивались, оставляя красные полосы.
Иногда она спотыкалась, и он машинально подхватывал её за запястье. Кость – тонкая, как
у ребёнка. Кожа – горячая и сухая, несмотря на сырость вокруг. Каждый раз она чуть вздрагивала, будто останавливая себя от благодарственного кивка, и молчала.
Позади послышались крики. Отрывистые, злобные, с той особой интонацией, которая
бывает у людей, верящих, что всё вокруг принадлежит им. Эхо растянуло их по всему коридору, и
на мгновение казалось, что погони много, слишком много, что она везде.
Быстрее, – бросил он.
Да, – сказала она.
Это «да» было безликим, без эмоциональным, как хорошо натренированное «есть».
Через очередной час или три тихой но уверенной спешки он свернул в боковой проход, там, где труба переходила в более широкий технический тоннель. Здесь уже не было решётчатого пола
– только бетон, покрытый чёрными пятнами: когда‑то тут что‑то проливали, а потом забыли. Вдоль
стены тянулся кабель, местами ободранный. На перекрёстке висел старый, треснувший знак, когда‑то белый, теперь серо‑зелёный, с едва различимыми цифрами сектора.
Он остановился, прислушался. Крики стали глуше. Значит преследователей удалось не
много запутать. Ненадолго, но достаточно, чтобы сделать то, что он собирался.