Он снял с плеча маленькую, плоскую сумку, достал из неё серый цилиндр с примотанными
проводами. Мина была старая, самодельная, собранная наспех из того, что удавалось вытащить с
поверхности и с чёрного рынка. В этом мире всё лучшее давно разобрано, переплавлено, передано
тем, у кого есть власть.
Он прикрепил заряд к стыку двух труб, протянул провод к корявому таймеру, сжал зубами
металлический штырь, чтобы не выругаться вслух, когда острый край впился в губу. Боль помогала
держать голову ясной.
Ты понимаешь, что делаешь? – спросила она, наблюдая за его руками.
Да, – бросил он. – А ты?
Нет.
Он усмехнулся.
Это хорошо. Меньше знаешь – дольше живёшь.
Она кивнула, будто приняла это как новую истину. В её мире истины всегда давали в готовом
виде.
Когда всё было сделано, он подтянул рюкзак повыше, взял её за руку: Теперь идём быстро. Если услышишь хлопок – не оборачивайся.
А… – она на секунду задумалась, – а те, кто… сзади?
Он посмотрел ей в лицо. На секунду. Этого хватило, чтобы увидеть там не только вопрос, но
и попытку, робкую, нелепую, распознать, правильно ли она делает, спрашивая. Её учили не
спрашивать. Она сейчас шла против всей своей дрессировки.
3
Те, кто сзади, – сказал он, – выбрали эту работу. Выбрали нас гнать.
Он дернул её вперёд. – Пошли.
Они шли еще множество долгих часов. По его внутреннему счёту – не меньше, чем смена
наверху, когда ещё были смены и было «наверху».
Сырость въедалась в кости. Ботинки скользили, каждая ступенька грозила падением, а
падение здесь легко могло означать сломанное ребро о железный выступ или череп о бетонный
край.
Она не просила остановки. Но дыхание выдавало: лёгкие работали на пределе, в груди
поднималось и опускалось что‑то слишком быстрое, хрупкое. Иногда она еле слышно покашливала, и кашель тонул в шуме воды.
«Нам нужно сесть передохнуть», – сказал он.