Он посмотрел. Увидел то же, что и всегда: холодные, далёкие звёзды, которым до их грязи
нет никакого дела. Но в её голосе было такое восхищение, такая искренняя радость, что на секунду
он увидел их глазами той, что никогда не поднимала голову выше потолка.
19
– Это звёзды, – сказал он. – Настоящие. Каждая… – он задумался, – ну, так учили когда‑то, –
такая же, как наше солнце. Только далеко.
– Там… – она щурилась, пытаясь разглядеть, – там тоже живут?
– Говорят, живут, – ответил он. – Но нас туда не пустят.
– Почему? – вопрос прозвучал быстро, почти без паузы. Новый, свежий.
– Потому что мы не прошли отбор, – усмехнулся он. – Наш мир – помойка без визы. Всё, что
никому не нужно, валится сюда.
Она чуть наклонила голову.
– Как… на рынок? – осторожно сравнила она. – Когда… не продаётся, – выкидывают… в яму.
– Почти, – кивнул он. – Только эта яма – целая планета.
Какое‑то время они молчали. Внизу, между ярусами, кто‑то смеялся. Кто‑то стонал. Кто‑то
ругался, деля что‑то липкое, вероятно, украденную еду. Несколько раз раздались хлопки – не
похожие на выстрелы, но достаточно громкие, чтобы вздрагивали те, у кого были нервы.
– Там… – произнесла она вдруг, не отводя взгляда от неба, – в моём… подземном… тоже
были… фонари. Но их… включали, когда… хотели, чтобы все… смотрели.
– Здесь, – сказал он, – этих фонариков никому не выключить.
Она улыбнулась. Впервые по‑настоящему. Улыбка была кривой, осторожной, как у того, кто
делает что‑то впервые, но от этого – почти невыносимо настоящей.
– А… – она повернулась к нему, – ты… давно их… видел?
Он задумался. Сколько прошло дней сверху, сколько заданий, сколько ночей он провёл не
под этим небом, а под листовым железом, под бетоном, под потолком своего «дома» в Сити?
– Давно, – сказал он. – Слишком.
– Тебе… не хотелось… вернуться? – спросила она.
– Куда? – он усмехнулся. – К звёздам?
– К… этому… – она махнула рукой в сторону окна. – К… тому, что… не труба.
Он посмотрел на неё. В её словах не было поэзии, только честность. «Труба» стала для неё