В её голосе не было ужаса. Только непонимание. Такой она видела жестокость с детства –
но там, в подземном, каждому удару находили оправдание: наказание, пример. Здесь же всё было
безлично. Мешок упал – мешок перестал шевелиться – следующий.
– Потому что так быстрее, – ответил он. – Время – деньги. А люди – дешевле времени.
Она нахмурилась, пытаясь совместить в своей голове эти слова.
– Деньги… – прошептала она. – Те что есть у высших?
– Те самые, – кивнул он. – За них покупают еду. Патроны. Ночлег. Тебя.
Она перевела на него взгляд. В нём что‑то дрогнуло – не страх, нет, но странное осознание: если её можно купить, значит, её уже купили. Не он один.
В одной из секций, ближе к их углу, раздался крик – короткий, высокий. Один из мешков, брошенных в вагон, разорвался, и оттуда выкатился человек. Небритое лицо, скованные за спиной
руки. Он попытался встать, но тут же получил ногой по ребрам от того, кто стоял ближе всех.
– Эй, аккуратнее, – лениво произнёс тот, кто был выше, в дорогой, но давно не стиранной
куртке. – Мне его ещё продавать.
– Он… живой, – отметила Лис.
– Покамест, – сказал Грейв. – Живой груз дороже.
Она прикусила губу.
– А если… – она неуверенно посмотрела на мешки, – если живой груз… перестаёт
шевелиться?
– Тогда его выбрасывают, – ответил он. – Или режут здесь, на месте, чтобы взять то, что ещё
пригодно.
Она не дёрнулась. Не закричала, не попыталась отвернуться. Только её пальцы сжали ткань
его куртки так, что костяшки побелели.
***
Позже, когда платформы отстали, когда створки закрылись и вагон опять превратился в
тускло освещённую кишку, Лис вернулась взглядом к окнам.
За ними теперь была ночь.
Небо, которое днём казалось ей просто бледной плоскостью, сейчас превратилось в
бездонную чёрную глубину, усыпанную точками. Звёзды здесь были ярче, чем там, где здания и
дым забивали половину зрения; они висели низко, как если бы кто‑то развесил над этой пустыней
бесчисленные маленькие фонарики.
– Смотри, – она шепнула, толкнув его плечом. – Там… очень много маленьких… фонариков.