– Нет, – ответил он. – Некоторых выбросят раньше.
Она не поняла, но не стала уточнять.
***
Ночь настигла их посреди пути.
Снаружи быстро темнело; день в этих местах редко задерживался – будто сам мир старался
как можно меньше показывать своё лицо. В вагоне же жил своей жизнью, освещённый тусклыми, дрожащими лампами под потолком. Свет их был жёлтым, болезненным, он делал кожу всех
присутствующих одинаково серой.
– Не спи – сказал он, когда она начала клевать носом. – Пока я не скажу.
– Я… не хочу, – пробормотала она. – Я… хочу смотреть.
– Смотри, – отмахнулся он.
Пол под ними дрогнул. Вагон замедлил ход ещё немного. В открытых с обеих сторон
секциях, ближе к концам состава, послышалось металлическое бряцанье – это открывали наружные
створки.
Сразу же в вагон ворвался холодный ночной воздух, пропитанный пылью и отдалённым
запахом прогорклого масла. Вместе с воздухом пришёл и свет – резкий, белый, от прожекторов на
погрузочных платформах.
Они с Лис наклонились вперёд, заглядывая между перекладинами. С их места было видно, как к поезду по ровной стальной полосе на скорости выравниваются платформы, нагруженные
ящиками, мешками, и… чем‑то, что не сразу считывалось мозгом.
– Груз, – сказал он вслух, больше себе.
Груз был разным. Ящики – деревянные, металлические, помеченные старыми, выцветшими
знаками. Мешки – грубая ткань, шевелящаяся в некоторых местах. Пару мешков уже порвало, из
них торчали руки, ноги, иногда головы. Кто‑то внутри шевелился, кто‑то уже нет.
Рабочие на платформе не делали различий. Мешок – крик, вырывающийся из него, – всё это
было просто объектом определённого веса, который надо закинуть в вагон до того, как кончится
временное окно выравнивания скоростей.
Они бросали мешки и ящики с силой. Если попадали по пустому месту – хорошо. Если прямо
на уже лежащего – тоже ничего. Если ящик разбивался, если оттуда вытекало что‑то красное, если
чья‑то рука вытягивалась в последнем, бессильном жесте – никто не останавливался.
– Почему… – Лис смотрела, не мигая, – почему они так… делают?
18