напоминали людей только руками и ногами, и те, в ком от людей оставались только взгляд и
жадность. Деревянные и металлические нары в два, а местами и в три яруса. Между ними – узкие
проходы, заваленные мешками, ящиками, телами.
Запах стоял такой, что первые несколько вдохов Грейву пришлось делать через силу. Лис, привыкшая к вонючим рынкам и подземным казематам, казалось, переносила его легче. Но даже
она морщилась, когда рядом кто‑то раздирал зубами кусок чего‑то мяса, капающего кровью на пол.
– Сюда, – он подтолкнул её локтем.
На втором ярусе, ближе к середине состава, он заметил свободный угол. Свободный –
громкое слово: просто там лежали не люди, а какие‑то мешки, которые можно было сдвинуть
ногой.
Они забрались по узкой лестнице, чьи ступени прогибались под их весом, и устроились в
углу: спиной к холодному металлу, лицом к проходу.
– Не доставай еду, – сказал он. – Никогда. Пока я не скажу.
– Почему? – автоматически спросила она. Вопрос получился почти бесшумным, но он всё
равно отметил его.
– Потому что здесь, – ответил он, – еда – это самое ценное, что у тебя есть, после жизни.
Покажешь, что у тебя есть лишние калории – у тебя проверят, можно ли их забрать. Сначала еду.
Потом жизнь.
Она кивнула. Желудок её в этот момент как раз выдал предательский, громкий бурк. В этом
звуке было всё: и воспоминание о вчерашней трапезе на клеёнке, и непонятное, новое ощущение
сегодняшнего голода.
– В туалет ходим по одному, – продолжил он. – Вещи оставлять нельзя. Если отойдёшь –
бери рюкзак с собой. Поняла?
– Да.
Он оглядел вагон. Суета не прекращалась ни на секунду: кто‑то ругался, кто‑то смеялся, кто‑то уже спал, уткнувшись лицом в грязную куртку. Где‑то дальше кто‑то рукоприкладствовал –
короткий вскрик, глухой удар, мат.
17
Лис, казалось, не замечала этого. Её взгляд был прикован к окнам. Там, за толстым, грязным
стеклом, над которым давно никто не трудился тряпкой, проплывал мир. Склон воронки, редкие
деревья, потом – ровная, мёртвая пустошь. Закат смотрел на всё это косо, холодным сиянием.
– Они… все едут туда же, куда и мы? – спросила она.