Он учил её говорить, двигаться, смотреть. «Перестань сутулиться, – говорил он. – Ты не просишь прощения у мира. Мир должен просить прощения у тебя. Иди так, будто ты только что сошла с корабля на необитаемый остров и всё здесь принадлежит тебе по праву».
Он уговорил её сменить цвет волос. «Тёмные – это драма, трагедия. Ты не трагедия. Ты – сенсация. Ты – солнечный удар». В парикмахерской она плакала, глядя, как на пол падают тёмные пряди. А потом увидела в зеркале блондинку с короткой стрижкой, похожей на римского пажа. И замерла. В её взгляде мелькнуло не узнавание себя, а узнавание кого-то другого. Того, кем она могла бы быть.
Первая съёмка для журнала. Фотограф, ветеран, снимавший самых известных красавиц Парижа, сначала ворчал: «Что вы привели, Вадим? Девочку с молочной кухни?» Но когда Брижит, по наущению Роже, скинула туфли и, подобрав подол платья, прошлась босиком по мокрой после дождя мостовой на Монмартре, фотограф умолк. И потом сказал, затягиваясь сигаретой: «Чёрт побери. В ней есть что-то… от зверька. Красивого, дикого. Не знаю, как это снять».
Вадим знал. Он уже писал сценарий. Не для журнала. Для жизни. Он решил жениться на ней. Это был стратегический ход. Чтобы получить полный контроль. Чтобы вырвать её из-под власти отца, из под католических догм. Чтобы сделать её своей в глазах мира.
Он пришёл к Луи Бардо, промышленнику с тяжёлым взглядом. Тот выслушал его, молодого человека без гроша за душой, но с горящими глазами и громкими планами о кинобудущем его дочери.
– Вы предлагаете мне, месье Племянников… – Бардо намеренно использовал русскую фамилию, – вы предлагаете мне отдать вам мою невинную несовершеннолетнюю дочь, чтобы сделать из неё… звезду? Как в цирке?
– Не звезду, месье, – отвечал Вадим, чувствуя, как по спине бегут мурашки от холодного тона собеседника. – Чтобы открыть миру то, что уже в ней есть. Она не создана для вашего мира конторок и заводов. Её мир – экран. Она – новая эпоха.
– Новая эпоха, – с презрением повторил Бардо. Его глаза горели мрачным пламенем. – Я вижу только распутника, соблазняющего ребёнка. Убирайтесь.
Но Брижит к тому времени уже была другой. Огонь, раздутый Вадимом, горел в ней слишком ярко. Она сбежала из дома. Постучалась в его дверь на мансарде в Латинском квартале. Стояла на пороге с маленьким чемоданчиком, вся мокрая от осеннего дождя, но с сухими, пылающими глазами.
– Я не вернусь, – сказала она просто. – Никогда.
Они обвенчались тайно. Ей было пятнадцать с половиной. Ему – двадцать два. Он был её мужем, отцом, учителем, режиссёром. Он учил её всему. Даже любви. Первая ночь была неловкой, полной слёз и страха с её стороны. Но Вадим был терпелив. Он подходил к этому как режиссёр к сложной сцене. Объяснял, направлял, успокаивал. Он хотел не просто обладать ею. Он хотел создать её заново. И в этой области тоже.
И постепенно она раскрылась. Не сразу. Но с той же жадностью, с которой впитывала уроки кинематографа. Её природная чувственность, долго дремавшая под спудом запретов, прорвалась наружу. Она не просто училась – она экспериментировала. Искала, что ей нравится. И в её глазах появился новый огонь – не только жажда свободы, но и осознание своей власти. Власти над ним, над мужчиной, который, казалось, всем руководил. Она поняла, что в этой одной сфере она может быть не ученицей, а равной. А может, и хозяйкой.
Именно тогда, глядя на её спящее, умиротворённое после любви лицо, Роже Вадим впервые почувствовал не только триумф творца, но и холодок страха. Он выпустил джинна из бутылки. Теперь этот джинн улыбался во сне, прижимаясь к его плечу. А что будет, когда он проснётся по-настоящему?
Он отогнал эту мысль. Впереди была карьера. Его первая большая работа – сценарий для фильма «Новобрачные из башни Эйфель». Он пробил ей крошечную роль. Она вышла на съёмочную площадку, ослеплённая софитами, парализованная страхом. Режиссёр кричал: «Да она же деревянная! Уберите эту куклу!»
Вадим стоял в стороне, стиснув зубы. Он не мог вмешаться. Но вечером, дома, он устроил ей «разбор полётов». Жестокий, беспощадный.