***
Глава
2. Балеринa (1950 год)
За пять лет до тягостной сцены в «Ротонде», в другом, менее пафосном кафе на левом берегу, сидел тот же Роже Вадим. Тогда он был не знаменитым режиссёром, а лишь подающим надежды молодым журналистом из модного журнала «Эль», одержимым кинематографом и смутной, но мощной жаждой славы. Имя Племянников он тогда почти не вспоминал, скрывая своё эмигрантское происхождение под элегантным псевдонимом «Вадим» – звучным, международным, лишённым корней.
Он листал газету «Пари-матч» в поисках вдохновения для очередной статьи о «новом лице французского кино». Вдруг его взгляд зацепился за маленькую, невзрачную фотографию в разделе светской хроники. Снимок был плохого качества, но на нём была девушка. Девочка, скорее. Она стояла на цыпочках в балетном классе, придерживаясь за станок. Лицо было серьёзным, сосредоточенным, почти строгим. Тёмные волосы убраны в тугой пучок. Фигурка – худая, подростковая. Ничто, казалось бы, не предвещало будущего взрыва. Кроме глаз. Даже на этом блеклом оттиске глаза смотрели прямо в объектив с недетской, почти трагической интенсивностью. В них читалась не просто старательность балерины, а какая-то вселенская тоска и воля одновременно. Подпись гласила: «Брижит Бардо, 15 лет, воспитанница консерватории, дочь промышленника Луи Бардо, на закрытом показе в балетной школе при Гранд-Опера».
Роже Вадим замер. Он не был ценителем балета. Его стихией было движущееся изображение на плёнке, игра света и тени, крупный план, выхватывающий душу. Но в этом статичном, невыразительном снимке он увидел нечто большее. Он увидел чистый холст. Идеальную, неиспорченную натуру. В этой девочке было что-то первозданное, дикое, спрятанное под слоем строгого воспитания и дисциплины. Как дикая роза в бетонном горшке у чопорной тётушки.
Он вырезал фотографию и вложил её в свой блокнот. Не знал ещё зачем. Инстинкт. Инстинкт охотника за образами.
***
Их встреча, как это часто бывает в легендах, была случайной и предопределённой одновременно. Через месяц его пригласили на модную вечеринку в особняке на авеню Виктор-Гюго. Хозяева, знакомые его отца, хотели похвастаться перед молодым журналистом из «глянца» своей коллекцией современной живописи. Вадим скучал. Абстрактный экспрессионизм оставлял его равнодушным. Он предпочитал чёткость линий.
И тут он увидел её. Не на сцене, а в гостиной. Она стояла у огромного окна, одетая в скромное, даже старомодное платье, которое явно выбирала мать. Рядом с ней щебетали нарядные сверстницы, но она молчала, глядя в ночное окно на огни Парижа. Она казалась призраком, случайно залетевшим на этот шумный праздник из другого, тихого и строгого мира. И снова эти глаза. Глаза дикарки в клетке.
Вадим подошёл, представился. Она вздрогнула, словно его голос разбудил её от сна. Ответила едва слышно, опустив взгляд. Её звали Брижит. Она учится балету. Мечтает о сцене. Но папа считает, что это несерьёзно. Её речь была простой, лишённой светского лоска. Она казалась неловкой, почти угловатой.
Но когда Вадим, пытаясь поддержать разговор, пошутил о чопорности преподавательницы танцев, в уголке её губ мелькнула едва уловимая, стремительная улыбка. Искра. Искра озорства, непослушания, скрытого огня. И Роже Вадим понял. Он понял всё. Эта девочка – не балерина. Балерина – это дисциплина, жертва, возвышенный дух. Эта девочка – плоть. Плоть, жаждущая жизни, но закованная в корсет условностей. Её тело, её грация, этот скрытый огонь – они созданы не для высокого искусства, а для чего-то другого. Для чего-то нового, дерзкого, чувственного. Для кино, которое ещё не придумано.
Он попросил у неё номер телефона, сказав, что пишет материал о молодых талантах. Она, краснея, продиктовала. Её пальцы дрожали.
Так началось. Он стал звонить. Сначала редко, под предлогом интервью. Потом чаще. Водил её в кино – не на высоколобые драмы, а на американские нуары и итальянские неореалистические ленты. Объяснял крупный план, монтаж, работу камеры. Она слушала, затаив дыхание, её глаза расширялись. Она впитывала всё, как губка. Он подарил ей книгу – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Она прочла за ночь и на следующий день спросила с вызовом: «Я как эта Холди, да? Только мне не на кого кричать. Все кругом фальшивые».