Михаил сжал кулаки. Захотелось выйти и заставить замолчать всех сразу.
Но он остался в тени.
Марго вдруг подняла голову и встретилась с его взглядом.
Она не испугалась. Просто смотрела долго, пристально, словно решала – кто он для неё.
Михаил почувствовал, что не может дышать.
Потом она отвела глаза и снова запела.
Он отступил на шаг, в темноту, и почувствовал, как внутри поднимается что-то новое, чужое. Странная, пугающая слабость.
– Чёрт, – выдохнул он. – Что ж ты делаешь со мной, Маргарита…
Полина.
Полина сидела в тусклой кухоньке коммуналки, обтянутой линялой клеёнкой.
На столе стояла грязная рюмка с остатками водки, и она лениво вертела её пальцами.
Она всё ещё была одета в шикарный театральный плащ, только теперь на нём виднелись мятые заломы.
– Ну, чё тебе надо, Полинка? – спросил мужик напротив, по прозвищу Стёпка-Слепой. У него были глаза разного цвета и руки, вечно пахнущие ацетоном.
Полина прищурилась.
– Мне нужно… кое-что. Чтобы девочка одна забыла про сцену. Навсегда.
Стёпка ухмыльнулся.
– О, так сразу и сказала бы. Есть у меня вещица. Такая… едкая.
Она дернулась, но взгляд оставался льдисто-спокойным.
– Чтобы на всю жизнь. Чтобы каждый раз, как в зеркало посмотрит – помнила, кто её настоящая звезда.
Стёпка хрипло рассмеялся.
– Будет поминать тебя каждое утро. И каждую ночь.
Полина опустила глаза. На сердце тяжело пульсировала пустота.
– Сколько?
– Для тебя дёшево. За старую дружбу. Три сотни. И чтоб потом меня не искали.
Она порылась в сумочке, достала измятые купюры.
Стёпка перегнулся через стол.
– Слушай, Полинка… Ты ж красавица. На кой тебе такая гадость?
Полина медленно подняла глаза.
– Потому что у меня не крадут сцену. И аплодисменты – тоже.
Стёпка пожал плечами.